– Браво, Екатерина Федосеевна, браво! – отозвался один из юношей. – В самом деле, как приятно находиться без пристального глаза, вести себя без всякого светского шарма, а вкушать запахи весеннего леса и быть искренним!

Александру Петровичу весьма понравилась короткая тирада Катеньки, словно он сам так думал и излагал. Он же, безусловно, думал о свободе выбора девушки для совместной жизни. Обеспечит ли этот союз благополучие – сейчас мало заботило его. Где-то всё же сознавал, что непросто будет устроить будущее, но отчетливо видел, что такой шаг верен. Родилось умозаключение у Катеньки, конечно, не спонтанно, а от того воздействия на её судьбу воли и родителей и его самого с открытой душой и широким сердцем. Однако он не видел в своих поступках той одержимости, которая заложена во главу угла человеческого характера, присущая молодости, всесторонней развитости и передовых взглядов, хотя поступок как раз и говорил об одержимости, что выливалась в прошлом и выливается в настоящем. Ищущему да страждущему Бог воздаст!

– Друзья мои, премного благодарен за ваше свидетельство на венчании, за тёплые пожелания, за этот скромный стол. Так уж вышло, – сказал молодожён с улыбкой, без тени какого бы то ни было угрызения совести. – Денщик мой доставит в офицерский клуб шампанское, водку и закуски. Выпейте в клубе за наше венчание. И не обессудьте!

Апрельский день клонился к закату. На землю упали длинные тени от деревьев, потянуло прохладным дуновением. Импровизированный стол был собран, остатки отданы кучерам, и экипажи тронулись с пассажирами в городок, который ничего подобного пока на знал и ахнет от совершенной дерзости молодоженов.

Подъезжая к дому, Екатерина первая заговорила о том страхе, что начинает сковывать душу, леденит кровь в жилах и заставляет биться сердце учащенно и тревожно:

– Милый Саша, мы правильно решили явиться перед ясны очи матушки сейчас, не давать повода для дурных истолкований, но мне страшно. И жалко маменьку!

– Я возьму гнев на себя.

– Этого недостаточно. Завтра явится папенька – вот перед ним ты и обороняйся. Перед матушкой с порога мы обязаны броситься в ноги и просить прощения, заверяя её нашей любовью и счастьем.

– Это первостепенная мера. Повинную голову и меч не сечёт. Ободрись, душа моя. Бог милостив к молодожёнам.

Анна Васильевна находилась в дурном расположении духа. Блуза из плотного белоснежного гипюра казалась ей неудобной, а пышная юбка с высокой талией тесна. Катерина не вышла к обеду, и барыня послала камердинера выяснить: почему дочь не появляется, здорова ли? Ей показалось необычным и то, что Катенька против обычного не явилась в светлицу, где они занимались рукоделием. Камердинер объявил, что барышни нет в комнате, и подал письмо.

– Что это?.. От кого письмо? От Катерины?

– Да, ваше превосходительство, находилось на столе, прислонённое к письменному прибору.

Анна Васильевна нервно надорвала конверт, вынула письмо, принялась читать и тут же вскрикнула:

– Как, изволила своевольничать! Немедленно отправляйтесь в церковь и привезите ко мне барышню! Если не поздно!

– Что же случилось, сударыня? Вы так бледны.

– Не твоё дело, болван! – вскричала оскорбленная мать, хотя она никогда раньше так не обзывала старого слугу. – Прикажи закладывать карету, я сама отыщу проказницу, а проказнику залеплю пощечину!

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ровным голосом отвечал камердинер, видя необычайное волнение госпожи.

Камердинер ушёл, Анна Васильевна снова принялась читать письмо дочери.

– Ах, она влюблена! Она не может жить без Александра Петровича, этого несносного, своевольного человека! Да, мил и образован. Но как можно идти против воли своей матушки? – говорила она, словно обращалась к мужу. – Отважен, обласкан самим генералиссимусом, как и Феодосием Михайловичем. В такие-то годы произведен в штабс-капитаны!.. Но дерзость его переходит всякие границы. Кому вступиться за честь барышни? Сыновей у нас нет… Разве овдовевшему полгода назад подполковнику, ждущему срока, позволяющего по православному обычаю вступить в брак? Партия подходящая, с имением, но Катей не любимого!

– Карета заложена и стоит у крыльца, ваше превосходительство, – доложил камердинер, войдя в столовую.

– Вот что, Ермолай, скажи, сколько времени назад барышня удалилась из дому?

– Дворовые сказывают, что барышня час назад, а то и больше гуляла по саду.

– С кем же?

– Сказывают, одна. Спешила к выходу.

– И там стояла карета?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Все наши кареты дома.

– Вот что, Ермолай, я передумала ехать в церковь. Поезжай ты и узнай, кто нынче венчался? А коли увидишь там Катерину и штабс-капитана Степанова, скажи ему, что он уличён в воровстве. И скачи немедленно назад. Да пока держи язык за зубами.

Камердинер удалился, а генеральша, успокаиваясь, решила не гнать лошадей, а дождаться известия от Ермолая да возвращения молодых. Она раскусила задумку его благородия и уж тогда вздует, прогонит со двора.

Ермолай обернулся быстро и с порога сказал, что никто нынче не венчается и не венчался. Ответ сильно озадачил барыню. Она растерялась и, по обыкновению своему, сказала сама себе:

– А вот прикажу разослать экипажи во все ближайшие соборы. Только каков прок? Коли вор готовился, так ему на всё это времени достаточно, чтобы устроить задуманное. Главное, не свершилось бы бесчестие. А мы уж стерпим. – С такими мыслями Анна Васильевна приступила к трапезе. Аппетит у неё пропал, и, выпив компоту, она удалилась в свои покои, наказав Ермолаю чутко следить за домом, и если что – немедленно докладывать. Потому-то молодые, едва открыв двери в зал, увидели сидящую в кресле гневную матушку.

Штабс-капитан при всех регалиях, Екатерина в подвенечном платье, сделав несколько шагов, бухнулись перед Анной Васильевной на колени.

– Матушка, помилуйте нас, грешных влюбленных! Токмо ради любви и счастья пошли мы на тайное от вас венчание. Пусть ваше большое сердце будет к нам благосклонно.

Воцарилось тягостное молчание. Сударыня нервно поправила подол своей юбки, хотя в том нужды не было: она пышно накрывала ноги и паркет возле кресла. Грудь её, полная и тугая, в гипюровой блузе, от глубокого вздоха колыхнулась. Анна Васильевна выхватила из-под обшлага платочек и прикрыла им повлажневшие глаза, оторвала его и, глядя на просителей, дрогнувшим голосом молвила:

– Я-то что, Александр Петрович мил мне, душевный человек. – Она смотрела на него теперь без раздражения, и ей казалось, что сила духа этого молодого человека велика и не будет сломлена при самых неблагоприятных обстоятельствах, и прониклась к нему с гораздо большим уважением, чем прежде, видя в нём сильную натуру, способную побеждать. – Как батюшка наш посмотрит на воровство ваше? Встаньте, дети мои, встаньте! Одна дочь ты у нас. Как же без свадьбы, без торжества?! Радость обручения украдена. Где же обручались?

– В храме Берёзово, матушка.

– Знаю я того попа. Истинный расстрига. Что же прикажете мне с вами делать?

– Благословить, матушка, – дружно сказали молодые.

– Не могу без батюшки нашего, дождусь его. Ступайте! – Барыня, увидев вспыхнувший в глазах ослушников огонь радости и то, как они, взявшись за руки, заторопились покинуть зал, сказала: – Стойте! Подойдите ко мне.

Молодые трепетно повиновались. Матушка снова выхватила платочек из-под обшлага, перехватила его левой рукой, промокнула набежавшие слезы, перекрестила оробевших и притихших влюбленных:

– Вы, дети, Александр и Екатерина, послушайте слово доброе – родительское благословение на семью крепкую. Живите, родителей не стыдите да деток наживайте. Живите себе в радость, родителям на утешение. Благословляю вас на любовь и согласие. Аминь, – произнесла она речитативом, перекрестила, дала руку для поцелуя обоим и отпустила, прикрывая лицо всё тем же платочком.