© Нестеренко В. Г., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

В ухоженной родовой усадьбе Степановых разливался майский аромат цветущего сада. На втором этаже дома, где находились комнаты для отдыха и сна, несмотря на позднюю ночь, светло от горящих свечей в канделябрах, к тому же довольно шумно. Раздавались мужские и женские восторженные возгласы, и среди них прорезался тонкий младенческий крик. От него был в восторге барин Пётр Семёнович. В просторном бежевом халате с широкими рукавами он держал перед собой свёрток байковых тёплых пелёнок, дородный и ладный, с усами подковой и уже серебристыми, возвышенно говорил:

– Дай наглядеться на тебя, наследник мой, будущий гвардеец Преображенского полка. Благое потрясение – появление твоё на свет божий. Вижу, в глазах степановская синева ясного неба, а в голосе нотки властные! Знать, и в теле нашенское здоровье?! Весу в тебе, чай, почти четверть пуда! – Пётр Семёнович удовлетворенно смотрел на красное сморщенное личико младенца, в откинутые с головы пеленки.

– В нашу породу, батюшка Пётр Семёнович! – весело отозвалась стоящая рядом крестная, заглядывая в сверток, вытягивая шею и поправляя старомодную длиннополую юбку зелёного цвета с позументом по борту. Минутой назад она вынесла младенца от роженицы на показ, бережно передала в руки отцу. – В нашенскую породу, долгожителей. Людей мудрых и сердечных, домовитых!

На несколько минут воцарилось молчание от умиления отца семейства, его родной тёти-крестной да стоящих в стороне слуг, ожидающих приказы и готовых с рвением выполнить их. Скорее всего – накрыть стол, чтобы вкусить на радостях крепкой водки.

– Бери его, матушка крестная, да неси к мамаше. Чай, Александр откушать грудь материнскую желает. – Отец передал сына своей тёте. Та ухватисто приняла и добавила:

– В тебя небось младенец. Помню, такой же голосистый был. На моих руках рос. Пеклась о тебе до самой службы государевой. Ныне, правда, иные порядки пошли.

– Ступай, крёстная, ступай да дай знать, можно ли мне проведать Пелагею Степановну[1]. Ты хоть и доносишь о добром здравии, да сам взглянуть хочу. – В осанке барина появилось что-то новое: гордое выражение человека, знающего себе цену не только статью, но и мужскими достоинствами.

Пётр Семёнович Степанов – ветвь старинного рода Степановых, вышел в отставку из армии несколько лет назад в чине премьер-майора, долго служил надворным советником и козельским городничим. Часто наезжал в своё родовое имение в Зеновке Калужской губернии. Достатку был невеликого, но, отличаясь бережливостью, сумел отстроить в живописном местечке на берегу небольшой речки Переходни, впадающей в Угру, просторный дом с высоким крыльцом, четырьмя колоннами, светоносными широкими окнами с расписными ставнями. Любитель до красоты, как природных пейзажей, так и домашнего уюта, зал и гостиные он отстроил с художественным вкусом, просторные, с прекрасным паркетным полом, современными обоями. Обставил дорогой мебелью, выполненной известными мастерами, развесил иконы, портреты предков и императоров. Золочёная бронза люстр и канделябров с обилием свечей, в сочетании с хрусталём и цветным стеклом создавали волшебное свечение, поражая своей необычностью впечатлительных гостей.

По модной тогда европейской архитектуре поднял второй этаж с комнатами отдыха для гостей. Весь дом получил жёлтый окрас, как символ достатка. С мезонина открывался широкий и живописный вид на реку с буераками, на которой он создал с помощью местных жителей каскад прудов. В них богато завелась водоплавающая птица. Гуси и утки там паслись со всей деревни, а в зарослях рогоза гнездились перелётные кряквы, чирки, величавые турпаны. Залетали длинноносые цапли. Пруды полнились рыбой. Тут тебе карась, щука, язь, плотва. Имелся линь и карп. Бывало, дворовые мужики брали рыбу пудами, а карпа лавливали полупудовыми, чем немало гордился Пётр Семёнович перед гостями из Серпейска, Козельска да Мещовска.

Пётр Семёнович, опять же по тогдашней моде, а он бывал в Пруссии как участник Семилетней войны, насмотрелся на добрые германские порядки по устройству усадеб, разбил у себя парк из различных пород деревьев. С особой любовью относился к елям и пихтам – с вечной зеленью – как символ неувядания. Имелись на усадьбе добротные хозяйственные постройки для скота и зерна, пекарня и баня с жаркой каменкой. Мечтал хозяин поставить на усадьбе церковь. Но не позволяла казна, издержанная на дом и обустройство усадьбы.

Маятник на старинных часах, украшенных позолотой, отсчитывал уж утренние часы. Утомленный ночными сутолоками чуткий дом просыпался. Заря разливалась на востоке, торопя дворовых людей браться за свои обычные дела. Заиграл рожок пастуха, собирая деревенское стадо на выпас. А Пётр Семенович всё сидел в столовой с крёстной, пил водку, радуясь сыну, и от того, видимо, не пьянел.

– Соберу, матушка, на крестины всех своих старинных приятелей по службе, всех Кашталинских, их вон какая рать неисчислимая, – говорил барин несколько заплетающимся языком с бравой веселостью, разглаживая усы, – да так отведём крестины моему наследнику, чтобы помнились нам на всю жизнь, а гостям надолго.

Захмелевшая от вина крёстная мать – что редко случалось ранее – соглашалась с таким устройством крестин внучатого племянника, да только лишь однажды заикнулась, как бы впросак не попасть, поскольку поиздержалась казна на обустройство усадьбы, да, знать, Кашталинские в стороне не останутся.

– Вот-вот, матушка крёстная, отпишем им приглашение. Дяде Пелагеи обер-церемониймейстеру – персонально. Он состоятелен, раскошелится. Пелагея не раз говаривала мне о щедрости Матвея Федоровича.

– Сказывают добры люди, что щедр он от удач в карточных играх, оттого и состояние нажил приличное. Только Пелагее не нравится упоминание о карточном пристрастии дяди. Сама она бережлива, изрядно бойка, помогает тебе вести хозяйство, – говорила крёстная нараспев. – Вот уж год как я вдовая, у вас живу, вижу, как у Пелагеюшки лежит душа к делам хозяйственным, не в пример мне.

– Да будет тебе принижать свою персону. Твоя усадьба продолжает доход нести и теперь. Жалко, сына нет у тебя.

– В том и печаль моя, батюшка, по смерти своей завещаю имение дочерям, да тебе, крестнику, долю. Ты знаешь мои намерения.

– Спасибо, крёстная, коли так.

– Как же иначе, родимый. Один ты у меня остался по мужской линии, есть к кому голову приклонить, скуку развеять. Мои дочери всё по столицам с мужьями, где мне за ними угнаться.

Разомлевшая от выпитой водки крёстная, в радости от долгожданного события, от своей щедрости к племяннику с благоговейным и восторженным трепетом смотрела на счастливого Петра Семёновича, погружая себя в это чувство.

Утро щедро сыпало светом в окна столовой, но в доме господствовали покой и тишина. Бесшумно, едва не подметая сарафаном пол, в столовую вплыла прислужница, приблизилась к столу и шепотом молвила:

– Спят благостно и роженица, и младенец, батюшка Пётр Семёнович, – к здравию!

– Вот и славно. – Пётр Семёнович перекрестился. – С божьей помощью всё ладом справится. Идем и мы почивать, крестная, а коли что – шумнут нас. Благословенен сей день в судьбе нашей, Господь подарил нам минуты счастия, крестная. Уповаю на его милость, – Пётр Семёнович поднялся с тяжестью из-за стола, упираясь на него руками, и грузными шагами, пошатываясь, удалился в опочивальню.

Юному Александру Степанову исполнилось шестнадцать лет, пять из которых он воспитывался при Московском университетском благородном пансионе. В него поступали мальчики 9—14 лет, весьма подготовленные, из знатных дворянских семей. История создания пансиона проста: 26 декабря 1778 года в сотом номере «Московских Ведомостей» впервые было напечатано «Объявление об учреждении вольного Пансиона при Императорском Московском Университете». Учреждение пансиона произошло по инициативе русского поэта, писателя и драматурга эпохи Просвещения Михаила Матвеевича Хераскова, куратора Московского университета. С этого дня начался прием, в первый год было зачислено всего несколько человек.