– Он-то слыл покорнейшим слугой Отечества, – в спокойном тоне отвечал сын. – Это главное качество человека, маменька. Его завет мне таков, и не премину его блюсти.

– Вот и славно, будь достоин его памяти. Однако беспокоит манифест о трехдневной барщине.

– О такой реформе я не наслышан, маменька, поясните.

– Да как же, родимый мой, имение наше расширено, даёт солидный доход. Ко мне едут иные управители взглянуть на дела мои. Да теперь что станет? Я не могу принудить мужиков и баб работать на благо хозяйства более трех дней в седмицу, а уж не говорю по воскресеньям и по праздникам в страду. Их в году за двести дён. Мужикам отменена хлебная повинность, прощена недоимка подушной подати. Велено к мужику милостиво относиться.

– Что ж, маменька, надо управляться в дарованные дни. В пансионе я тяготел к естественным наукам, а они вырабатывают для земледелия иные возможности. В шотландских и прусских землях появляются новые плуги с широким захватом пашни, металлические долговечные бороны и даже жатки хлебов по старинному галльскому методу. С ними работа лучше спорится, а людей занято меньше.

– Ходят и у нас такие разговоры меж помещиками, только надеяться на новинки нам пока не приходится. Мне бы тебя на хозяйство поставить, да не судьба.

– На меня, маменька, не рассчитывайте. Я теперь офицер. В отставку могу выйти только после годовой службы.

– Служи успешно. Бог даст, выйдешь в высокое начальство, как твой благоверный дядюшка. Вспоминаешь ли его добрым словом?

– Непременно, маменька. Как же иначе? Он наш благодетель!

– Силу Матвей Федорович набрал неимоверную. Ныне он сенатор Правительствующего Сената. Заслуги его перед Отечеством отмечены всеми орденами, какие только есть в государстве Российском, вплоть до ордена Святого Александра Невского, пожалованного ему императором Павлом. Всегда он выглядит со здоровым румянцем на лице, любит пешие прогулки и ароматические ванны. Но стал хворать, скорее всего, от расстройств в карточных проигрышах, хотя чаще удачлив. Не люблю я его таким. Гляди и ты – не увлекись картами! Игроки хищны и безжалостны. Разорят.

– Не беспокойтесь, маменька, я к картам холоден, увлекаюсь изящной словесностью, изучением языков. Подлинное богатство – знания, маменька, а не деньги.

Пелагея Степановна осталась довольная сыном, увидела в нём отражение своего энергичного характера, возмечтав либо военную карьеру, либо отставку и управление разросшимся хозяйством.

Побывав напоследок на могиле отца, поклонившись ему, под благословение матушки с солидным денежным кушем Александр вернулся в полк, который собирался выступить в поход и влиться в основные войска фельдмаршала Суворова, двигающегося в Италию. Дивизиям предстояло пройти тяжелейший путь через альпийские перевалы, вступить в сражения с более боеспособными силами французов, нежели турки, и оказать решительную помощь австрийцам.

Война для судеб человеческих – непредсказуемая злодейка. Сегодня ты жив и считаешь обыденным делом то, что видишь солнце, зеленые деревья, своих товарищей по оружию, слышишь их голоса; завтра ты ранен и страдаешь от потери крови и боли, а жизнь твоя на волоске, ты всё же цепляешься за неё, молишь Бога продлить дни, пусть и в муках; часто видишь трупы тех, с кем только что принимал пищу и шёл в атаку, и тебя охватывал холод страха, поскольку ты мог оказаться убитым и вот так же лежать на земле… Глядя на трупы, ты невольно осуждаешь тех, кто бросил сюда солдат – это пушечное мясо, и тебя в их числе тоже за какие-то туманные интересы под эгидой за веру, царя и Отечество. Таких мыслей и ассоциаций у юного Александра Степанова пока не возникало. Он был захлестнут всеобщей наступательной эйфорией под рукой незнающего поражений фельдмаршала Александра Васильевича Суворова. Удивило то, что его вдруг определили ординарцем при князе Петре Ивановиче Багратионе, который командовал арьергардом в походе. Прапорщик Степанов рад служить в любом качестве, хотя где-то подозревал, что его выдернули из гренадерского полка не случайно, дабы сохранить юную жизнь. Он с радостью прибыл в штаб генерала, находившегося постоянно на острие атаки, стал выполнять его поручения, увязывая, как и другие ординарцы, тесный контакт с главнокомандующим через свиту старшего адъютанта полковника Сергея Сергеевича Кушникова. Степанов уж побывал в переделках на реках Адда и Треббия, открывавших дорогу к большому селению Нови – с сильным гарнизоном за крепостными стенами и резервами, что имели французские генералы.

Войска фельдмаршала стояли на отдыхе после шестнадцатичасового сражения. Солдаты переводили дух от стремительных атак на французские дивизии, восстанавливали силы. Погибших предавали земле, раненых лечили в полевых лазаретах. Интенданты пополняли запасы провианта, тягловую силу.

В главной квартире полководца, разместившейся в здании, отбитом у французов, людно. Офицеры составляли представления к наградам отличившихся в сражении, а сам фельдмаршал отписал императору Павлу Петровичу реляцию, в которой сообщал, что французы разбиты под Нови, где особо отличились генералы – князь Багратион и граф Милорадович.

Дело началось в пять часов утра 15 августа 1799 года. Утренний туман медленно рассеивался, мешал наблюдателям с крепостных башен вести обзор, и тут они услышали барабанный бой. Русские и австрийские батальоны выстраивались в боевые порядки, вынимали из чехлов знамёна. По диспозиции Суворова правый фланг под командованием австрийского генерала Павла Края с марша атаковал неприятеля у местечка Пастурано под Нови. Австрийцы потеснили французов, но генерал Жубер пошёл в контратаку и вернул утраченные позиции. Намереваясь развивать успех, Жубер был смертельно ранен. Войско возглавил генерал Моро. Он усилил левый фланг, но наступление не вёл. Австрийцы продолжили атаки с целью стянуть на левый фланг резервы и тем самым ослабить центр, по которому Суворов намеревался нанести удар русскими дивизиями.

Из главной квартиры к Багратиону и Милорадовичу полетели ординарцы с приказом: авангарду атаковать Нови. Багратион повёл на приступ десять батальонов – около двух тысяч человек, но был отбит. Сделав передышку, гренадеры и мушкетёры теми же силами пошли в атаку второй раз – и вновь успеха не имели. Третья атака вовсе не смогла развиться, поскольку французская дивизия Ватрена покинула крепость и со своего левого фланга атаковала авангард князя Багратиона. Генерал видел дружный порыв французов и организованно отошёл почти на три километра от занятых позиций.

– Вестовых ко мне, – приказал Пётр Иванович Багратион, глядя в подзорную трубу на противника. Его штабную палатку торопились разбить на выбранном генералом невысоком холме, с которого прекрасно просматривалась долина перед крепостью; видны стоящие чуть правее от него батальоны Милорадовича, пока не вступавшие в бой; и дальше в сизой дымке жаркого дня угадывались австрийские дивизии Павла Края, потесненные французами на прежнюю позицию, отбив у них местечко Пастурано.

К Багратиону немедленно подскочил прапорщик Степанов. Пётр Иванович узнал молодца по прошлой баталии у реки Треббии, улыбнулся, подал ему пакет, сказал:

– Господин прапорщик, вот реляция к фельдмаршалу, аллюр три креста, передайте через Кушникова. Сил у французов из показания пленных и местных жителей, а также наблюдений разведки значительно больше, нежели мы считали до начала сражения, – порядка тридцати тысяч. Нам требуется поддержка. Привезите мне ответ.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – пылко отвечал прапорщик, – чай, не в первый раз.

– Верю! – ответил генерал, глядя, как проворно вскочил на коня офицер, давая шпоры коню.

– Огонь – прапорщик! – услышав разговор, сказал подошедший генерал Милорадович. – На Треббии его хвалил Горчаков. – Вижу, француз стягивает силы на левый фланг. Этого фельдмаршал ждёт и ударит.

– Всё идёт по его дислокации. Успеет ли вестовой донести наши соображения?