Диспозиция союзников складывалась такова: у поселка Паццало-Формиджаро квартировал штаб фельдмаршала Суворова. В центре, выдвинувшись из поселка, стоял авангард генерала Багратиона. Слева от него, у реки Скривии, находился более многочисленный и сильный корпус генерала Меласа. За рекой у дороги сосредоточился корпус Розенберга. Основные силы австрийцев под командованием генерала Края стояли справа от Багратиона и Милорадовича, оседлав дорогу из Александрии.

В Нови стояли французы во главе с генералом Жубером. Он вытеснил из крепости русские войска. И стал укрепляться. Численность его войск определить достоверно не удалось. Предполагалось, что силы примерно равные, с незначительным перевесом союзников, что не могло быть решающим фактором, ибо осажденным изрядно помогают стены, и перевес атакующих должен быть изрядным. Однако французы знавали за фельдмаршалом Суворовым, своим знаменитым противником, штурмы крепостей часто вдвое, а то и втрое меньшим числом, чем обороняющиеся. Так бывало в Семилетней войне. Так бывало во всех турецких баталиях. Французы торопились укрепиться в крепости, сделать её неуязвимой с бдительным несением службы. Жубер разместил всю артиллерию на возвышенных местах с обстрелом всей прилегающей равнины, через которую неизбежно пойдет пехота и кавалерия на приступ, что в итоге станет решающим в отражении атак и деморализации войска противника.

Верный своей науке глазомера, Суворов придавал огромное значение разведке неприятеля: его численности, вооружения, обеспечения продовольствием и каков дух войска. Для этих целей он использовал различные сведения. Полученные от своих офицеров ставил во главу угла. Но требовал проверки собранных данных от местных жителей и пленных. Тщательно изучая все справки, делал, как правило, верные выводы и сообразно им ставил задачи войскам.

Под Нови информация о противнике сходилась к тому, что гарнизон в крепости значительно уступает силам союзников. Оказалось не так. В сложной и быстро меняющейся военной обстановке ошибки неизбежны. Отсюда последовали неудачи первых приступов авангарда. Фельдмаршал на такие действия реагировал мгновенно (что в дальнейшем получило название – разведка боем), учитывал сложившуюся ситуацию, взвешивал дополнительно полученную информацию, исправлял промахи перестройкой диспозиции со стремительным натиском. Что и случилось в сражении под Нови.

– Вот и ответ, князь, – сказал Милорадович, просматривая в подзорную трубу окрестности. – Мало того что прапорщик возвращается, но и фельдмаршал двинул дивизию Дерфельдена.

– Ударим и мы! – воскликнул Багратион. – Изготовиться к атаке!

На взмыленной лошади подскакал прапорщик Степанов, он соскочил с седла и подал пакет.

– Приказано ударить вместе с генералом Дерфельденом! – бойко рапортовал прапорщик. – Ударить стремительно штыком и огнем!

– Вы слышали, граф?! Полчаса на изготовку и – марш, марш!

– Батальоны готовы, ждут приказа!

– Отдавайте, граф! Вижу впереди солдат фельдмаршала! – воскликнул Багратион.

Во главе войск верхом на серой в яблоках лошади, обнажив саблю, ехал Суворов. Воодушевленные самим полководцем русские дивизии взломали ослабленный маневром Ватрена центр и вплотную подошли к стенам Нови. Завязался новый, пятый, приступ. В полдень Суворов ввёл в сражение корпус генерала Меласа численностью до девяти тысяч человек, приказав ему двинуться вдоль реки Скривии, затем ударить в тыл Ватрену.

Мелас двигался медленно. Суворов слал к нему гонца за гонцом, торопя и принуждая к решительному броску. Только через три часа дивизии удалось охватить правый фланг Ватрена. Командующий французской армией Моро уже не мог остановить этот манёвр… Центр французов был разбит. Теснимые с тыла, с флангов французы к 17 часам сдали Нови. Дивизия Ватрена, что весь день сдерживала разгром французской армии, была окружена и после ожесточённого сопротивления сложила оружие. Главные силы французов на левом крыле оказались под угрозой неминуемого окружения. Стремясь спасти войска от гибели, Моро приказал оставить позиции. Но отступление под натиском с фронта и фланга и перекрёстным обстрелом русских войск превратилось в бегство.

«…Сражение продолжалось 16 часов – сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира, по выгодному положению неприятеля, единственное, – писал Суворов. – Мрак ночи покрыл позор врагов, но слава победы, дарованная Всевышним оружию твоему, великий государь, озарится навеки лучезарным немерцаемым светом».

Русских вместе с австрийскими солдатами пало более пяти тысяч, французов – более одиннадцати тысяч. Трофеями стала вся французская артиллерия. Генерал Моро спешно отвел оставшиеся войска к самому морю, расквартировав их в Генуе.

Покончив с реляцией, фельдмаршал порывисто встал из-за стола, обратил взор на князя Горчакова. Тот с почтением подал Александру Васильевичу список офицеров, представленных к награде. Суворов принял бумаги, пробежал по ним пристальным взглядом, воскликнул:

– Не жалеть, не жалеть орденов и лент доблестным воинам! Вижу, новые имена. Кто таков прапорщик Степанов?

– Штабной порученец – глаза и уши, ваше сиятельство, смел и решителен. Под огнём несколько раз передавал ваши приказы о ведении боя князю Багратиону.

– Какого же возраста ваши глаза и уши, князь?

– Самого юного.

– Вижу-вижу, – нахмурился фельдмаршал, – юноша, конечно, пылок. Такого надо держать за фалды для обуздания его пылкости. Таковы сами лезут на рожон! Представление ваше, князь, удовлетворяю с повышением чина прапорщику. Какие иные качества у молодца? Образован?

– Весьма, ваше сиятельство, увлекается изящной словесностью.

– Пришлите-ка его ко мне, взглянуть хочу. Устал отвечать на хвалебные оды. Давно приглядываю, кому бы поручить писать ответы.

Молодой офицер тотчас же был вызван в штаб и предстал перед полководцем. Выше среднего роста, с ломкой, но уже довольно прочно оформившейся стройной фигурой, доложил о своём прибытии громким юношеским голосом, сверля полководца острыми орлиными глазами. Из-под кивера выбивалась прядь кучерявых чёрных волос и подчеркивала яркий румянец на щеках – признак огромного волнения.

Фельдмаршал с интересом смотрел на бравого прапорщика. На его устах играла одобрительная улыбка.

– Наслышан о твоей отваге во время атак на неприятеля, наслышан, – сказал Александр Васильевич, поведя взглядом на стоящих тут же князей Горчакова и Багратиона. – Молодец! Узнаю себя в молодости. Произвожу тебя в подпоручики. – Он сделал жест рукой в знак молчания, на готовый порыв благодарности молодца, и продолжил: – Имеешь ли ты каллиграфический почерк, коим пишешь свои стихи?

– Так точно, ваше сиятельство, имею.

– Прочти нам что-нибудь из своих сочинений.

Кровь ударила в лицо Александру. Декламировать свои вирши в таком звёздном присутствии! Он знал, что фельдмаршал сам не чужд поэзии, ценитель страстный, но и резок в оценках.

– Сейчас думаю над одой о сражении под Нови. – Голос юноши взвился на высоту птичьего полета:

– Но дайте, ваше сиятельство, срок до завтра…

В штабе раздались дружные аплодисменты собравшихся офицеров в поддержку молодого дарования. Суворов, сверкнув очами и взмахнув рукой, одобрительно молвил:

– Смелые глаза – молодцу краса! Отпиши ответ на оду нашего союзника, только что полученную. – Фельдмаршал взял со стола лист, исписанный по-немецки, подал Степанову. – Но прежде замени эполеты и служи при мне. Подполковник Кушников, подайте сюда шпагу и орден Святой Анны. Сам приколю его на грудь нашему маленькому Демосфену.

Александр принял лист из рук Суворова. Он показался ему горячим, а следующее прикосновение рук полководца к груди, накалывающего под гром аплодисментов орден, снова бросило юношу в жар.