– Слава богу, очнулась! – услышала она. – Эко нежное создание моя дочь. Прошу, ваше благородие, оставить Катерину, следуйте за мной! – Генерал резко повернулся и властным жестом указал на дверь штабс-капитану. Тот повиновался, ретировался. Феодосий Михайлович вышел за ним, оставив в комнате жену, дочь и слугу, не зная о том, что у влюбленной тут же просохли слезы, и она уставилась на матушку глазами, полными страха, остановившимися, немигающими. Глаза эти показывали грань отчаяния и порог безумства, и тревога за здоровье дочери с большой силой овладела сердцем матушки. Она подумала, что вряд ли суженого конём объедешь, как это было в её молодости, а упорство против венчания может дорого обойтись семье.

– Успокойся, милая, папенька пошёл объясниться с Александром Петровичем. Венчание – дело серьёзное, на всю жизнь. Твоё счастье для меня – прежде всего. – Анна Васильевна была бледна и растеряна, пот выступил у неё на лбу, страх за здоровье единственной дочери заставлял быть покладистой. – Вот увидишь, всё может решиться наилучшим образом.

Если бы Катенька спросила: «Каким именно?», она бы, пожалуй, так и ответила – венчанием. Но несчастная молчала и смотрела на матушку остановившимися глазами. Не зная, что дальше говорить, как вывести дочь из транса, Анна Васильевна нервно приказала:

– Ермолай, принеси настойку валерианы для Катерины.

Генеральша слыла травницей, собирала лекарственные травы, сушила их, заваривала и пила. Предпочтение отдавала валериане, успокаивающе действующей, особенно в дни военных походов мужа, чему учила и дочь. Ермолай бросился выполнять приказ барыни, пробегая мимо кабинета генерала, услышал его грузные шаги и голос.

Феодосий Михайлович действительно, войдя в кабинет, принялся измерять шагами пространство с озабоченным видом. Штабс-капитан поворачивал в его сторону голову с решительным видом отбить всякие на него нападки. Наконец, генерал остановился против него, забросил руки за спину, тряхнул левым плечом, словно сбрасывая с него эполеты, вскинул вверх кустистые брови и, морща высокий лоб, тяжело выдохнув, сказал:

– Ваше благородие, Александр Петрович, вы виновник всему. И я вынужден с вами поговорить с глазу на глаз. Кто знает о ваших притязаниях на руку моей дочери? – Голос его звучал с торжественной горечью.

– Я не успел завести в полку закадычного друга, хотя часто бываю на офицерских собраниях и вечеринках при карточной игре, но никогда не ставлю, ни с кем не делюсь чувствами, кроме как чтение стихов. Держу Екатерину Федосеевну только в своём сердце, дабы не скомпрометировать юную барышню, – с жаром ответил офицер.

– Положим, это хорошо, однако всё тайное становится явью. Как вы собираетесь дальше служить под моим началом?

– Вы мне предлагаете подать в отставку?! Но знайте, Феодосий Михайлович, я без Екатерины Федосеевны ни шагу отсюда!

– Ваша дерзость мне импонирует: узнаю себя в молодости. Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима. Узнав о моём ранении в последней кампании, она так переживала, что едва не впала в горячку. Пожалуй, я закрою глаза на ваши дальнейшие действия.

– Премного благодарен, милостивый Феодосий Михайлович! – воскликнул Александр. – Разрешите удалиться?

– Ступайте, да глядите у меня! – погрозил генерал пальцем.

Александр Петрович шёл в расположение, где квартировали офицеры, в сильном смятении души. Казалось, судьба его рушится, но последняя реплика генерала оставляла надежды на благополучный исход его сердечных дел и службы. Мысль, пришедшая ему в пути из имения, теперь обозначилась решительно. Только заполучить согласие Катерины сегодня же ночью и – действовать! Он не был стоическим приверженцем старых обычаев, особенно брачных. Свобода выбора, коль ты свободный дворянин. Об этом он рассуждал постоянно с тех пор, как выбор партии коснулся его. Он не монарх, им предписано жениться на принцессах, которых жених и в глаза не видел. Выбор, как правило, ограничен. Волю диктовали политические взгляды, союзничество государств, перспективы сотрудничества. Вот и пусть себе живут по установленным правилам, а он поступит так, как велит ему влюбленное сердце – сердце нового человека в застаревшей крепостнической эпохе. Смелости ему не занимать. А полководец – его страстные чувства! С такими мыслями и решительностью он вернулся на квартиру и приказал денщику Егору в честь своего возвращения доставить в офицерский клуб ящик шампанского.

Клуб представлял собой широкий зал при штабе полка с бильярдом и игровыми столиками. Собравшиеся офицеры встретили Степанова бурными аплодисментами и возгласами, удивляясь тому, что так быстро окончился его отпуск.

– Никак потребовалось давать уроки итальянского, ваше благородие? – раздался насмешливый вопрос.

– Пусть знания мои получит почва благодатная, и дай же бог, чтобы звенел урок, как песнь приятная! – Штабс-капитан поднял руку, а денщик внёс вскрытый ящик с бутылками. – Господа, шампанское!

– Браво, Степанов, браво!

– Мы полагали услышать от вас столичные новости об императоре Александре.

– Во все дни я из имения ни ногой.

Раздался хлопок бутылки, второй, третий. Пробки ударили в потолок, из горлышек запенилось вино. Подскочивший денщик с фужерами на подносе подставил сосуды под винные струи.

– Браво суворовскому любимчику и герою! – раздался горячий возглас. – Выпьем за его здравие и снова нальём!

Александр Петрович вёл себя непринужденно, шутил, отвечал на колкие реплики то рифмованным слогом, то острым возражением и, выпив бокал вина, откланялся, сославшись на усталость после тряской, длительной дороги. Офицеры загудели было недовольными голосами, но уступили настойчивости штабс-капитана, отпустили, признав поведение его странным, и принялись допивать шампанское.

Александр весь вечер оставался один, перебирая в мыслях разговоры с матушкой, Быковыми, то удручаясь, то обнадёживая себя последней фразой генерала, и строил дорогу к цели через зыбкие предположения. Время тянулось убийственно медленно, он то ложился на кровать, глядя в потолок, приподнимая его взглядом, уносясь под окно невесты, стучал в стекло и шептал приготовленные фразы своего дерзкого намерения, то вскакивал и топтал скрипучий пол, как бы выслушивая неудовольствие от будущего предприятия господина постояльца, и почувствовал, что изрядно проголодался, обрадовался тому и приказал приготовить и подать чай с бутербродами. Утолив голод, он успокоился, обрел уверенность в себе. Услышал, как в казармах дали отбой, надел пальто, и скорым шагом направился на усадьбу Быковых. Всё здесь ему знакомо и мило. Осторожно, с замиранием души и сердца прошёл проторённой тропкой к окну комнаты барышни. Там темно и ни звука. Он стоял, слившись с беззвучной стеной, как вор, но вор влюблённый, прислушиваясь к тишине, гадая: пришла ли в нормальное чувство Катенька, не поспешил ли он, и уловил за окном шорохи, напрягся. В комнате обозначился тёмный силуэт и двинулся к окну.

«Не спит, её чуткое сердце ждёт», – мелькнула мысль. Он легонько стукнул в стекло. И тотчас распахнулась форточка – и горячий шепот:

– Я ждала вас, Саша!

Александр протянул руку к форточке с письмом, которое тут же было схвачено быстрыми пальчиками. В нём излагалось дерзкое предложение.

В глубине комнаты затеплился слабый огонек свечи. Силуэт девушки обозначился более четко, заслоняя огонёк.

«Милая Катенька, эгоизм наших родителей может разорвать наше счастье. В тревоге за Ваше здоровье, спешу в который раз заверить: моя любовь к Вам безмерна! Если она у Вас такая же безмерная ко мне, я в том не сомневаюсь, то мы должны тайно обвенчаться и поставить родителей перед свершившимся фактом. Решитесь ли Вы доверить свою судьбу мне? Если да, будем ждать удобного дня для побега и венчания в храме соседней деревни. Отпишите мне тут же! Весь Ваш Александр.

P. S. Дополню и успокою. В разговоре со мной батюшка Феодосий Михайлович сказал: „Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима, пожалуй, закрою глаза на Ваши действия“. Полагаю, сказано это неспроста, и даётся свобода!»