– Вы будете писать в Петербург?

– Охотно, но прежде я мог бы пригласить для упражнений моего адъютанта – поручика Степанова. Он показал себя весьма смышлёным не только в воинских делах, об отваге уж не говорю – герой, но в науках и языках. В штабе у фельдмаршала Суворова он на итальянском языке отписывал ответы на поздравительные оды в честь наших побед. Я приглашу его на урок. Впрочем, как ты знаешь, душа моя, скоро состоится вечер в честь моего юбилея службы в императорской гвардии. Он в числе других офицеров будет там непременно. Я представлю его, и коль окажется приятен, станешь брать у него уроки.

– Прилично ли посещать наш дом молодому офицеру? – высказала свои сомнения генеральша. – Хотя я на стороне просьбы Катеньки.

– Он прекрасно воспитан, матушка. Имея высокого покровителя в Сенате – Матвея Федоровича Кашталинского, иным он и не должен слыть. К тому же стихотворец. Я вам его представлю.

– Вот как любопытно! – изумилась Анна Васильевна, вынося из новости шаткое мнение относительно молодого офицера, намереваясь узнать у мужа подробности его жизни, но генерал не был склонен к рассуждениям и пересказам послужного аттестата и удалился в свой кабинет, оставив в загадочном состоянии жену и дочь.

В назначенный вечер для торжества зал с паркетным полом, натертым слугами до блеска, довольно просторного дома генерала заполнили офицеры, а также знатные люди города, в котором квартировал полк. Военный оркестр играл марши, создавая торжественность предстоящей церемонии знатного юбилея полкового шефа. Гости дружно собирались: сыпались приветствия, отдавались поклоны, дружеские рукопожатия. Шуму и говору прибавилось. Среди подавляющего числа офицеров, одетых в строгие мундиры, и штатских мужей во фраках особым светом выделялись их дамы, в нарядах согласно галантному веку – по европейской моде. На них пышные яркие распашные платья из шелка и муслина со стомаком – декоративной вставкой для корсажа, расшитой золотыми и серебряными нитями; высокие прически, преимущественно под белыми шляпками с вуалью! У иных головной убор из кружева и атласных лент, накидка-фишю, светлые перчатки с вышивкой, в руках непременно сложенный веер. Казалось, что каждая дама нарядней и прекрасней другой!

Зал высокими окнами выходил на юго-запад, днем здесь всегда светло и солнечно. В глубине его имелся будуар с дорогими безделушками и зеркалом, чтобы дамы могли поправить прическу и шляпки, стояли круглый стол со стульями для игры в карты. Паркетный пол отражал свет двух люстр, каждая – на полсотни свечей. В простенках меж окон висели портреты императоров и предков Быковых. В углах – мягкие диваны для отдыха от танцев.

При появлении генерала в сопровождении его жены Анны Васильевны и дочери Екатерины оркестр смолк, а говор притих. Взоры обратились в их сторону. Поручик Степанов стоял среди штабных офицеров, слева от начальника штаба, словно по линейке. На его широкой груди с застегнутым наглухо камзоле сияли два ордена, на губах сдержанная улыбка, курчавые и пышные чёрные волосы аккуратно уложены. При взгляде на Екатерину Федосеевну, как потом вспоминал он, непроизвольно подался вперёд – и застыл. Взгляд его был прикован не столько к фигуре девушки в пышном платье из шелка цвета айвори – слоновой кости, сколько к её нетронутому печалями юному лицу с серыми распахнутыми и удивленными глазами, лебединой открытой шее с жемчужным ожерельем. Сначала холодная волна, а затем горячая окатила его сердце. И он больше никого не видел, кроме как это юное создание. Он бывал на балах дважды: в Калуге, после возвращения из Австрии, и здесь, в городе. Танцевал вальсы, кадрили с хорошенькими барышнями его возраста, но по окончании танца кланялся партнерше, благодарил за чудные минуты и отходил в круг малознакомых офицеров и не бросал взгляда в сторону только что оставленной дамы, стоял с равнодушием мудреца, взирая на светское увеселение. Его пылкая натура бежала куда-то дальше, мимо этих милых дам, и не могла остановиться на какой-либо особе, чтобы подать ей знаки внимания и заинтересованности, хотя он понимал: барышни ждали такого знака, наводили справки об офицере-орденоносце, удостоенном наград в столь юном возрасте. Теперь вот он падал с высоты своего детского равнодушия, рискуя разбиться у ног незнакомой девушки.

Очнулся он от басистого голоса генерала:

– Мой адъютант и полиглот – поручик Степанов. Прошу любить и жаловать!

Александр встрепенулся, начищенные пуговицы мундира и камни на орденах брызнули светлячками, он приложился к протянутой в белоснежной перчатке руке генеральши. Она окинула его пристальным взглядом, словно стремясь проникнуть в глубину его души, но затянувшаяся пауза показалась ей излишне долгой, к тому же его превосходительство несколько торжественно сказал:

– Дочь моя Екатерина Федосеевна – страстная охотница до иностранных языков и жаждет получить от вас урок итальянского. – Высокая и полнеющая фигура генерала в парадном мундире с орденом Святого Георгия качнулась в сторону девушки.

– Рад стараться, ваше превосходительство, – захлебнулся поручик от неожиданного и немыслимого предложения. – Назначьте час, и я явлюсь. И позвольте пригласить Екатерину Федосеевну на вальс и мазурку.

– Как будет угодно. – Генерал сделал жест рукой в сторону дочери и двинулся дальше. Катерина же, зардевшись, ответила поручику легким кивком головы.

Этот кивок показался поручику не менее важным, чем внимание к нему Суворова. С этого момента меж молодыми людьми возникла чудовищной силы душевная связь, отчего его благородие посчитал счастьем, что попал в этот замечательный полк. Он едва дождался музыки и прилетел на крыльях к милой барышне, с поклоном пригласил на танец. Мазурка длилась долго, а ему казалось, минуту. Правда, он успел расспросить Катерину о пристрастии к итальянскому. Она отвечала охотно, но с трудом подбирала слова с довольно сносным произношением.

После танцев, как водится, гостям был дан ужин, и в ходе его по просьбе Катерины первый урок был назначен на следующий же день в послеобеденный час. Александр ждал, он признался себе, прямо скажем, первого долгожданного свидания среди белого дня. В мыслях у него сложился поэтический образ знакомства и будущей встречи с девушкой в классной комнате. Он воображал в себе некого охотника, выстрел которого неумолимо попадает в цель. А выстрел этот не что иное, как огонь его восхищенных глаз, устремленных на девушку. Комната же почему-то пугала его: не то от замкнутого пространства, не то своей строгостью интерьера, среди которого находилась такая же строгая юная хозяйка, а он, смелый и отважный, вдруг оробеет и потеряется. И никто иной, а сама хозяйка сделает реверанс, пригласит его к столу-кафедре для начала урока. После этого повелительного жеста он воспрянет духом и преподаст наилучшим образом.

Александр же пока не бывал в классной комнате, только знал, что она находилась в глубине дома с окнами в сад. В скромное убранство входил стол для занятий с приборами чернильниц и гусиных перьев, полки с обилием книг в тиснёных переплётах, пианино, на стенах укреплены бронзовые канделябры. Стены, в отличие от других комнат, выбелены известью без каких-либо узоров, что располагало к сосредоточиванию внимания для умственных упражнений.

В первый день посещения генерал отсутствовал. Александр вбежал на крыльцо дома, вошёл в веранду, и до его слуха донеслись звуки рояля и чей-то высокий женский голос, выдающий виртуозные пассажи. Его благородие прислушался, задаваясь вопросом: кто же обладатель этого нежного сопрано? Неужели Екатерина Федосеевна?! Голос молодой, не до конца устоявшийся. Какая приятная неожиданность!

Поручик отворил дверь в прихожую. Голос продолжал звенеть. Он рывком, в несколько шагов, очутился в зале и в конце его увидел генеральшу, сидящую за роялем, и стоящую подле Екатерину в пол-оборота к матери, с легкими жестами рук проникновенно пела. Александр замер. Он не ошибся: обладательница сопрано – его ученица и готов стоять и слушать репетицию.