– Видит Бог, они не переступили грань дозволенного.

– К сожалению, нам пора расставаться, на нас смотрят. – Катерина сделала реверанс, подала ручку для поцелуя, к которой страстно приложился Александр, и юная особа с упоительным восторгом от переполнявших её чувств направилась в свою комнату.

Уверенность Екатерины Федосеевны зиждилась не на пустом месте. Часто после урока генеральша приглашала его благородие к чаю. Катерина садилась подле матушки, напротив Александра Петровича и старалась не глядеть на него, вести себя непринужденно, что не всегда удавалось, и некоторая скованность не ускользала от беглого взгляда маменьки. Анна Васильевна живо интересовалась альпийскими походами Суворова, прося нарисовать картину боя за перевалы, в котором активно участвовал Александр Петрович. Тот без смущения рисовал их красочными и огненными, полными героизма русских солдат и офицеров, цитировал свои оды-ответы на поздравления побед фельдмаршала. Ловил восторженные взгляды Катерины и одобрительные резюме генеральши. Насытившись красноречием Александра Петровича, она непременно справлялась о здоровье Пелагеи Степановны, бесконечно удивляясь, как ей удаётся самой вести хозяйство, на что Александр отвечал:

– Я не меньше вас удивлён открывшимися способностями матушки. Её энергия подчас вспыхивает бенгальскими огнями. И огни эти не тухнут, я вижу этот свет постоянно.

– Матушка ваша, слышно, страстная охотница до цветов.

– Да, она и сама, как неувядающий букет. Пишет, что заложила под стеклом оранжерею и уж нынче посылала корзину цветов самому калужскому губернатору на Новый год.

– У вас яркие поэтические образы, ваше благородие. Продекламируйте что-нибудь из своих сочинений. – Генеральша пытливо бросала взор на Екатерину Федосеевну. Она жестами и междометиями, вырывающимися из груди, тоже просила, внешне спокойная, и только в глазах сверкали огоньки восхищения, в которых легко можно прочесть не только глубокое уважение, но, скорее всего, признание в сокровенных чувствах к молодому человеку.

Анна Васильевна не находила ничего дурного в сдержанных эмоциях своей дочери, поскольку и ей приглянулся Александр Петрович, блистающий умом, как искусный фехтовальщик саблей, и догадывалась о его чувствах к дочери, но не знала: одобрять ли, нет ли? Чаша весов всё больше склонялась в пользу молодого офицера – потомственного дворянина, будущего наследника расширяющегося и процветающего хозяйства под рукой матушки Пелагеи Степановны.

Не раз после такого чаю Екатерина Федосеевна, смущаясь и горя желанием произвести на Александра Петровича неизгладимое впечатление, просила дозволения показать свое искусство пианистки и певицы, садилась за рояль и своим сопрано исполняла арию Церлины из оперы «Дон Жуана» Моцарта. Разумеется, исполнение вызывало у слушателей бурю эмоционального восторга, хотя кое-где Катерина фальшивила, но никто не хотел, возможно, не мог заметить легкие огрехи, которые свободно могли быть исправлены при репетиции с опытным педагогом. Доставляло истинное удовольствие исполнение от того естественного поведения певицы, тот образ, какой лепила она без всякой рисовки и тягости, не сомневаясь в своём даре, хотя никогда не хвасталась им, не выставляла наружу, а скорее принижала его. Удивляясь произведенным эффектом, она вставала со стула и, маково алея лицом, кланялась в пояс, скромно садилась подле маменьки. Часто её вызывали на бис. Екатерина, всё так же смущаясь, шла к роялю и вдохновенно исполняла попурри из народной музыки, часто из «Камаринской».

Кто-то из слушателей, восхищаясь талантом девушки, советовал вернуться в Петербург, где в детском возрасте она получала уроки музыки, окончить театральное училище и стать оперной певицей. Возможно, такое бы и случилось, если бы зов души к музыке оказался сильнее вечного зова сердца к преподавателю итальянского. Следует не сбрасывать со счетов то смущение перед публикой, хотя малочисленной и родной, что останавливало Катерину от настойчивой просьбы отправить её в Петербург на учебу, поскольку теперь папенька – генерал, состоятельный, о чём нельзя было думать девять лет назад. Феодосий Михайлович Быков тогда имел чин майора, участвуя в войне с турками, был ранен, не имел средств на содержание семьи в столице. Он отправил жену и дочь в своё захиревшее имение под Воронежем, где восстанавливал силы после госпиталя.

Следующий день после объяснения влюбленных оказался насыщен службой. Вхождение штабс-капитана в командование ротой, общение с батальонным начальником и штабными офицерами шло без особого напряжения. Дела не мешали Александру внутренне готовиться к судьбоносному визиту, мысленно проговаривая ту речь, которую должен произнести перед супругами Быковыми. Он, разумеется, робел, но одергивал себя, призывая в сердце отвагу, которую проявлял, как вестовой во время альпийской баталии. Там ему было проще заставить себя бежать к цели под пулями неприятеля. Пылкость характера каждого юнца храбрила, была солидарна с честью, которую нельзя уронить. Страшился он и неожиданной перемены настроения генерала по каким-нибудь неприятным обстоятельствам, идущим, как правило, от вышестоящих начальников. К счастью, рутинные дела в полку шли обычным порядком, и штабс-капитан Степанов, собрав в кулак всё своё мужество, в один из мартовских дней явился к дому генерала. Уж начало смеркаться, со стороны конюшни доносился лай сторожевого пса, в окнах мерцал свет, у крыльца темнела фигура часового. Ободрившись, что отступать поздно и некуда, просил дежурного ординарца доложить генералу о просьбе аудиенции в присутствии его супруги.

Выслушав доклад дежурного прапорщика, и отпустив его, генерал воскликнул:

– Ага, Анна Васильевна, его благородие господин Степанов желает объясниться с нами обоими. Что бы это значило?

– Не догадываешься, Феодосий Михайлович? – укоризненно покачала головой генеральша. – Плоды придуманного тобой учительства, этакого запоздалого гувернёрства.

– Неужели случилось непоправимое? – ужаснулся генерал.

– Не думаю, батюшка, надзор был строгий. А дщерь наша – нравственная, неоспоримо. Тут дело сердечное – руки попросит, коль обоих призывает.

– Вот так сразу отдать единственную дочь – я не готов. Однако пусть просят господина штабс-капитана, – распорядился генерал.

Екатерина, уведомленная накануне о столь решительном шаге возлюбленного, услышав возбужденный разговор родителей, воспылала душой, кровь ударила в голову, и сердце учащенно забилось. Девушка упала в кресло, что стояло в её комнате, на которое любил садиться Александр Петрович, но, заслышав шаги своего любимого, вскочила и прильнула к двери, вся превращаясь в слух. Ей сделалось холодно, хотя в комнате стояла обычная температура, а она одета в тёплую блузку и в повседневное бежевое платье из тонкой бязи.

Голоса раздавались не совсем внятно, поскольку комната хоть и была смежной, но сообщалась с залом через короткий коридор. В него выходила дверь, приоткрыв которую Катерина увидела лишь стоящую к ней боком маменьку, зато слова теперь слышались четко.

– …прошу руки вашей дочери, – донеслись до нее заветные и долгожданные слова Александра Петровича. Голос его показался очень взволнованным, каким-то чужим, совсем не таким, что часто звучал в этой комнате во время уроков – восторженный и всегда желанный почти с первого дня их знакомства.

– Что же вас заставило сделать такой шаг, господин штабс-капитан? – раздался довольно спокойный голос папеньки, что показалось Катерине нормальным: она не знала, как ведут себя в такой ситуации отцы семейства, а это предложение для неё прозвучало впервые.

– Только любовь, Феодосий Михайлович! Только любовь, Анна Васильевна! – страстно говорил Александр Петрович, и теперь голос его звучал для Катерины благозвучно и, более того, желанно. – Уж я постараюсь сделать Екатерину Федосеевну счастливой!

– В искренности вашего намерения мы не сомневаемся, – сказал генерал, и Катерина услышала в словах некоторую сухость, – но каким образом, хотелось бы твердо знать. Женитьба в столь раннем возрасте – есть препятствие для карьерного роста. Любовь, дети, хлопоты семейные. Хотя вижу у вас недюжинные способности. Двадцать лет, ордена, звание – довольно редкое явление среди нетитулованных дворян. Потом, как отнесётся ваша матушка? Вы сносились с ней?