Солнце уж клонилось к закату, зажигая раннюю зарю, наконец экипаж свернул со столбовой дороги на приусадебную, отсыпанную гравием, торную. Александр облегченно вздохнул. Подумалось: «Дома ли матушка? Чай, в разъезде по усадьбе?» Он смотрел из окна кибитки на окрестные долы, но его мало волновали они, поскольку слабо помнит их в своём детстве: с десятилетнего возраста, почти сразу по кончине батюшки был отдан в пансион, и только наезжал в каникулы то в родовое имение в Зеновке, то с матушкой в купленное по соседству Шалово, ставшее теперь Троицким, то в далёкое Ивлево в Подмосковье. У него не сложилось единого тяготения и любви к этим землям и дворам, постепенно перестроенным матушкой как единого родового гнезда. И все же Александр чувствовал некоторое волнение души, и это волнение, как благостный елей, разливалось по всему телу. Здесь, в Зеновке, он родился, рос, окруженный заботами папеньки и маменьки, и здесь будет решаться его дальнейшая судьба. И, уж въезжая на усадьбу, окончательно решил, что не станет с места в карьер прямо за обедом говорить о цели своей поездки, а отложит на утро: ибо утро вечера мудренее. К тому же неизвестно – каково настроение у матушки в эти дни начала весенних хлопот, в дни Великого поста, со скромным питанием, молитвами, посещением храма, очищением души и тела. Как-то не совсем укладывалось в сознании молодого барина-офицера то, что питаться надобно скромно, а полевые дела требовали немалых усилий как самой хозяйки, так и мужиков, чтобы в лучшие сроки отвести посевную страду. Тонкости он узнал намного позднее, но и теперь, увлекаясь естествознанием, видел, что поститься – неблагоприятная мера для весенней страды. Греховно в дни очищения печься о мирских заботах вот так, с наскоку. Его натура и молодость не могли безукоризненно соглашаться с придуманными правилами жизни, но родительское воспитание и глубокая вера в законы Божии мирили его с такими правилами.

С этими мыслями он выскочил из экипажа и увидел на крыльце старого слугу в ливрее, вышедшего из дверей навстречу подъехавшему неизвестному гостю. Он был близорук и не сразу признал в молодом офицере своего господина Александра Петровича. И всполошился только лишь на вопрос:

– Дома ли моя матушка Пелагея Степановна?

– Дома, батюшка, Александр Петрович, благоденствует, токмо приказчика отпустила. Не признал вас сразу, прошу милости. Шибко вы изменились, батюшка. Какой стан, какая выправка, какой фасон! Никак в генералы нацелены?! Батюшка ваш в трех шагах стоял от этого чина, – кланяясь в пояс, торопливо говорил слуга.

– Чего уж, вот тебе пара алтын на водку за службу. – Александр, добродушно улыбаясь, подал старику монеты и прошёл в коридор и далее через зал в кабинет Пелагеи Степановны. Она сидела за столом с какими-то бумагами и на голос Александра Петровича встрепенулась, протянула руки навстречу. Александр бросился к ней, подхватил дорогие матушкины руки, припал губами, и слезы умиления брызнули из глаз.

– Какими судьбами, сын? – без особых эмоций сказала барыня, словно виделась с сыном накануне.

– В отпуск, матушка, по случаю нового чина! – отвечал Александр, успев заметить в голосе обычные нотки. – Как вы тут, матушка, поживаете?

– В трудах по хозяйству, Александр Петрович, не могу распознать новый чин?

– Штабс-капитан, матушка. Начальник роты.

– Что ж заранее не уведомил, а наскоком, как казак лихой? Случилось ли что? Неужто связано с убийством императора? – В голосе звучала тревога.

– Бог с вами, матушка, о каком убийстве вы говорите? Я покинул полк двенадцатого марта, что могло случиться?

– То и случилось, убийство императора заговорщиками, пока ты в дороге находился. Неужто не докатилась весть о злодействе до ям, в каких лошадей менял?

– Никак нет, матушка. Спокойствие стоит всюду. Не верится мне!

– Не верится, а случилось. Калужский двор, как улей растревоженный, гудит, особливо сторонники бывшего императора. Заговорщики их не помилуют.

– Но как же случилось? Кто заговорщики? Помнится, манифест императора Павла провозглашал: конец дворцовым переворотам и женскому правлению! Ибо отныне власть будет переходить от отца к сыну.

– Старший сын Александр – любимец Екатерины Великой, унаследовал престол. Кто же заговорщики – тайна. Откроется не враз. – Пелагея Степановна принялась барабанить пальцами по столу в тяжёлом раздумье перед оробевшим и притихшим Александром. – Мыслю, будь жив генералиссимус, царствие ему небесное, обласканный в конце жизни императором Павлом, гвардейцы разве могли допустить переворот?

– Трудно сказать, матушка. Ни о чём таком я не думал в дороге.

– А вот я думала. Это те последствия, вводимые Павлом против дворянства. Графы да министры его живота лишили. Ужели в полку ропота не было по поводу его шагов в сторону прусских порядков? Форму армейскую поменял, дисциплину навёл, дворян всех без исключения служить обязал.

– Во всём-то вы, матушка, в курсе.

– Я бы не хотела никаких перемен. Они только разрушают наши привычки и многолетние порядки. Токмо сладишься с одними, пойдёшь в рост, а тут – град нещадный по посевам! – Она говорила с такой убежденностью в своей правоте, словно заверяла собеседника в том, что весенний день год кормит, а осень – венец года.

Это неожиданное известие повергло Александра в уныние. Очередная узурпация власти не сулила ничего хорошего. Во всяком случае, спокойствие нарушено. Душевное состояние матушки колеблется, как стрелка барометра. На бурю или на штиль? Он знал, что реформы императора подсластили крестьянскую долю, слегка ослаб хомут податей и барщины. По словам того же Радищева, продолжавшего обличать самодержавие, гнёт ослаб лишь на йоту. Однако управлять хозяйством, по словам матушки, стало сложнее и накладнее для каждого помещика, имеющего крепостных, землю, скот, сады. Молодой барин занервничал. После трапезы, сославшись на усталость, удалился в свою комнату, с давно выветрившимися следами детства. С вечера ему не спалось, он накропал несколько грустных рифмованных строк, остался недоволен. Оделся и вышел в ночь, посылая в звёздное небо свой пеленг, дабы он долетел до сердечной избранницы. Долго гулял по двору, по саду, прошёл к прудам, скованным льдом, стоял, вглядываясь в темень, отыскивая лунную дорожку. В дом идти не хотелось, ему казалось, здесь на просторе он, отправляя пеленг своей любимой, будет услышан ею и сам прислушивался к ночным звукам и шорохам, ловя ответный. Устав стоять и промерзнув на ветру, он за полночь вернулся в дом, приказал слуге принести ему стакан водки для согрева, выпил, не закусывая, чего никогда такого с ним не случалось, опустился на постель, но долго не мог уснуть, вороша мыслями свою незадачу, и лишь на рассвете дрема сморила его.

Назавтра, и последующие дни Александр старался быть при матушке, вникая в дела по хозяйству, надеясь как-то расположить к себе её деловой настрой. Матушка объявила, что у неё назначен приём местного дворянства и чиновников Мещовска, и просила сына быть при ней. Выше среднего роста, плотно сбитый, с кучерявыми каштановыми волосами он явился при орденах и лентах, чем несказанно удивил гостей. Они ему рукоплескали, удивлялись, подчеркивая хваткий и бесстрашный характер молодого офицера. Приём был чисто деловой, связанный с предстоящими полевыми работами в уезде. Избрана усадьба помещицы Степановой потому, что она отменно вела свои дела, умела договариваться с крестьянами и дворовыми с условиями выгодными как ей, так и работным людям на весь предстоящий сезон. Пелагея Степановна дала постный, но обильный обед, однако танцы отменялись по случаю неблагоприятных политических событий в столице и Великого поста. Александр видел: маменька им довольна и горда.

Заканчивалась вторая неделя отпуска штабс-капитана. Он ежедневно отписывал Екатерине Федосеевне о своих поездках по имению и о том, что выдерживает паузу в объявлении матушке главной цели поездки, ожидая благоприятного расположения духа у Пелагеи Степановны. Настроение у неё бывало почти всегда ровное, если не считать высказанные резкие замечания управляющему, ключнику, дворовому агроному за оранжерею, допустивших промахи в делах.