Пелагея Степановна для поездок по имению надевала костюм «Амазонка» – удобный как для езды на дрожках, в карете, так и для верховой, поскольку часто случалось пересаживаться в седло. На голове всегда легкий убор, на плечах камзол, шитый на мужской манер, и укороченная, из плотной ткани юбка распашная и нижняя закрывала ноги до пола, что диктовалось соблюдением этикета. Александр Петрович снимал офицерский мундир, коли ехал по имению, облачался в гражданский костюм: рубашку из льна с оборками, камзол, короткие штаны, чулки и башмаки. Сверху надевал кафтан из шелка, подбитый мехом.

– Наматывай на ус, Александр Петрович, как надо приглядывать за имением. Пригодится на твоём веку. – Они возвращались на усадьбу в промозглый мартовский день, торопясь согреться чаем со сливками да мёдом. Пили помногу, не торопясь, наливая из самовара, что ставили прямо на стол слуги, горячий, обжигающий, но так хорошо греющий грудь. Тут были шаньги с творогом и сметаной, пироги с мясом и ливером, сдабривали их горячим топлёным коровьим маслом, вливая ложечку внутрь, калачи сдобные, пахнущие ванилью, разжигая аппетит. Разговоры в такие часы шли плавные и тягучие о повседневных заботах, словно льдинка, тающая в теплой воде, или на злобу дня острые, как шило, да взрывчатые, словно порох, разя того или иного провинившегося приказчика или дворового с ключником. Свидетелем такого разноса молодой барин был намедни в Ивлево за недосмотр семенного зерна в ларях, залежалого, с запахом плесни. Тут же последовал приказ перевеять семена, просушить лари. Нынче матушка, довольная участием сына в оценке своего хозяйства, ударилась в воспоминания:

– Батюшка твой был вояка исправный. На турку ходил, чины получал, не собирался быстро выйти в отставку и сесть на имение. После знакомства и сватовства случилась незадача – отказали ему вначале мои родители: состояния большого он не получил как третий сын, но козырь имел: моё терпение и клятва в верности перед расставанием. Дева уж я старая выходила, молила родителей не принимать сватов, не подыскивать мне женихов. Просьбы и молитвы мои дошли до неба, дождалась молодца. Отвоевался, вернулся из похода не хуже тебя – с орденами, бравым офицером гвардии. Через восемь лет после помолвки опять в ноги к батюшке моему. Батюшка смилостивился. Обвенчались, сыграли свадьбу и зажили. Вскорости ушёл в отставку Пётр Семёнович в чине премьер-майора. Уехали мы в его имение. Здесь начал сокол мой успешно барствовать, а я подхватила. Все знают, как – да расширилась. Дядя мой Кашталинский, наш благодетель, руку легкую приложил, казной поддержал.

Твой батюшка расторопный да экономный – всю помощь дяди в дело обернул. Вставали мы, как и все исправные хозяева, рано. Особенно в страдные дни молились за труды. После молитвы Петру Семёновичу в кабинете докладывали о выполнении прежнего задания дворецкий, ключник, управляющий, а бывало, и деревенский староста. Заходили по одному, отчитывались. Особенно внимателен был батюшка к расходам и доходам. Коль плох баланс, допытывался о причинах, вникал и старался исправить. Потому ни та, ни другая рука не могла что-то припрятать, своровать – знали, разоблачит их барин. Я унаследовала его строгость и сама так же веду хозяйство. Бери и ты пример на будущее.

Пелагея Степановна примолкала, наливала горячего чая себе и сыну, сдабривала сливками, отхлёбывала, запивая мёд, и с чувством довольства продолжала рассказ:

– Внимателен был Пётр Семёнович к людям, справлялся у старосты: каково здоровье у крестьян, кто хворает, кто пьёт, кто справно трудится ему и себе во благо. Мастеровых людей привечал, всячески поощрял. Любили его люди.

После докладов садились за чай, напившись, шли в церковь. После обедни – завтрак. Гостей в страдную пору не принимали, а ехали по имению, по полям и покосам. Не оставляли без глаза скотские дворы. Так я и втянулась с твоим батюшкой, царствие ему небесное, в управление имением. – Матушка расчувствовалась, разогрелась за чаем и воспоминаниями, с грустной радостью смотрела сына, и Александр решился.

– История сватовства и хозяйствования мне знакомы, маменька, как вы терпеливо дожидались милости. И дождались. Тем и счастливы. Я тоже хочу быть счастлив в семейной жизни, полюбил дочь генерала Екатерину Федосеевну, и она во мне души не чает. Прошу, маменька, дозволение на венчание! – Александр встал, подошёл к матери и, опустившись на одно колено, попросил руки. Она руки не подала, нахмурилась.

– Вот какова цель вашего отпуска, Александр Петрович! Я-то гадала. Видела порывы, да отводила подозрения. Что же генерал, небось просил у него руки невесты?

– Просил, маменька, он сослался на вас, прежде на ваше благословение.

– Расскажи-ка мне: каков генерал, что имеет да душой, есть ли заклады, счета в банке, земли с крепостными или одни эполеты да жалованье? Да встань!

– Я, маменька, в подробности не вдавался, – поднявшись с колена с испариной меж лопатками, молвил страстно Александр, – как-то мне до этого дела нет. Генерал заслуженный, жалован крестами императрицей за походы с Суворовым, казной немалой. Феодосий Михайлович балы даёт, состоятельный. Особняк за ним в собственности за заслуги в походах.

– Чай, состояние его в балы вылетает?! Есть ли имение?

– Признаюсь, сие меня не интересовало. Он мне щедро жаловал за уроки итальянского, что я давал Екатерине Федосеевне. При пустом кармане такого не сделаешь.

– Мне надобно точно знать о его состоятельности. Тогда и ответ получишь. На что будешь содержать семью без хорошего приданого? Семья твоя – явная помеха для службы. Хомут тяжелейший. Разве этого не понимает генерал? Вот я ему отпишу да спрошу: разумная ли у него голова?

– Маменька, да он меня за такие вопросы из полка сживёт.

– И то верно, сама наведу справки. Не богат – нет моего родительского благословения на венчание с его дочерью. Подыщу тебе достойную партию, коль неймётся. Пока же, жди. – Она помолчала, что-то обдумывая, и пустилась в рассуждения. – Жалованье у тебя нынче прибавилось, не спорю. Однако невелико – в год триста целковых. Уж я-то знаю по батюшкиному довольствию. Смена эполет могла его разорить. Коли в свет выходил – запасные имел, незаношенные, мундир опять же свежий, экипажи. Сам знаешь, чего стоят. Как бы ты без моей казны обходился? Чай, не хуже других в пансионе щеголял. В офицеры вышел – всю амуницию тебе обеспечила. На шампанское не скупилась. Правда, грозилась: в карты будешь играть на деньги – всего лишу. Внял?

– Внял, маменька. Не сажусь ни с кем. Я за стихи берусь, они не только от скуки спасают, но дух возвышают. Я вам писал про свои оды по заданию его светлости Суворова на победы в походе. Хвалил. Тем и горд, маменька.

Пелагея Степановна помнит эти письма с одами, читала их в узком кругу дворян-соседей, заслуженно гордилась сыном. Воспоминания приятны, как солнечный луч в холодном марте. Они нежно-грустные от того, что реже всплывают в сознании, а острота их с годами притупляется, но все же греют. Так подумалось, но продолжила о насущном:

– Одному на жалованье без роскоши жить можно, а семьей как на него обходиться без родительской помощи? Ты об этом подумал? Нет, не думал. На маменьку надежда. У генерала за душой, скорее всего, пусто.

– Маменька, вспомните свою молодость, папеньку почти без состояния – из-за чего ему была отказана ваша рука. Но папенька и вы оказались однолюбами, с характером, и только через восемь лет были осчастливлены венчанием. – Александр говорил с жаром, почти срываясь на отчаянный крик, смотрел в глаза маменьки, сдерживая себя, видел в них нарастающий гнев, что пугало его и одновременно придавало сил к возражению.

– Вот и ты испытай свои чувства временем, – холодно ответила маменька.

Пелагея Степановна грузно поднялась из-за стола, неспешно удалилась в свои покои, придерживая подол темной драповой юбки, довольно теплой, а потому практичной в переменчивую весеннюю погоду. Александр Петрович с упавшим сердцем и потускневшим взглядом молча проводил матушку, зная о скромном состоянии генерала и накопившихся долгах, со слов Екатерины, приготовился к полному поражению, но писать об этом в очередном послании возлюбленной не стал.