Подавали ужин — что-то изысканное, я не запомнила, потому что едва притронулась к еде. Маша пыталась поддерживать разговор: спрашивала о моей работе, о реставрации, о том, какие проекты я вела до брака. Я отвечала коротко, поглядывая на Артёма. Он молчал и пил вино — медленно, глоток за глотком.

В какой-то момент я откинула волосы назад — тяжёлая прядь упала на лицо и мешала есть, — и поймала на себе его взгляд. Он смотрел на мою шею. На то, как открывается ямочка между ключицами, как бьётся жилка в ложбинке. В его глазах плескалось что-то тёмное. Голодное.

Я замерла с поднятой рукой, чувствуя, как по коже пробегает тепло. Опустила волосы обратно. Артём отвёл взгляд и сжал челюсть.

Маша перевела глаза с одного на другого, но ничего не сказала. Только уголки её губ дрогнули в лёгкой, понимающей усмешке.

Ночью я не могла уснуть.

Лежала в постели под балдахином, смотрела в тёмный потолок и думала. Об отце. О его долге. О том, что его смерть — возможно, не случайность. О том, что Артём явно знает больше, чем говорит.

И об Артёме. О том, как его пальцы сжались на моей талии в коридоре. О том, как он смотрел на мою шею за ужином — будто хотел прикоснуться губами. О том, как моё тело предательски отзывалось на каждое его прикосновение, на каждый взгляд.

Я ненавидела это. И одновременно — не могла перестать думать.

В горле пересохло. Я встала, накинула халат и вышла в коридор, чтобы спуститься на кухню за водой.

В доме было темно и тихо. Только где-то в старых стенах поскрипывало дерево, остывая после дня. Я шла босиком по ковровой дорожке, и вдруг услышала голос.

Артём.

Он говорил в кабинете. Дверь была приоткрыта, и полоска света падала в коридор.

— ...я сказал: нет. Мне не нужны твои условия.

Пауза. Видимо, он слушал собеседника.

— Ты можешь угрожать мне сколько угодно. Я не передумаю. Контрольный пакет перешёл ко мне. Брак зарегистрирован. Твой план провалился. Смирись.

Отец. Он говорил с отцом. И его голос был не ледяным — он был звериным. Полным ярости, боли и какого-то мрачного удовлетворения. Так не разговаривают с родителями. Так разговаривают с врагами.

— Только тронь её, — Артём понизил голос до шёпота, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, — и я уничтожу всё, что тебе дорого. Всё, что у тебя осталось. Ты меня знаешь.

Тишина. Затем — звук брошенного на стол телефона. Шаги.

Я отпрянула от двери и быстро, на цыпочках, вернулась в свою комнату. Заперлась. Прислонилась спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце.

Он говорил обо мне. «Только тронь её». Значит, угроза реальна. Значит, Виктор Штормов действительно опасен.

И Артём... Артём защищал меня перед отцом. Не на показ, а когда я не слышала.

Эта мысль почему-то грела сильнее, чем я готова была признать.

Проснулась я от шума.

Резко села в постели, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота. Чужой дом. За окном шумел дождь, и ему вторил ветер, завывающий в печной трубе. Но разбудил меня не ветер.

Шаги. Или скрип? Или...

Я встала и подошла к окну. Сад тонул во мраке, только в дальнем его конце, где стояла беседка, мне почудилось движение. Я вглядывалась до рези в глазах.

Тень.

Человеческая тень, неподвижная, как изваяние. Она стояла возле беседки и, кажется, смотрела прямо на моё окно.

Я отшатнулась от стекла, зажмурилась, досчитала до пяти и снова открыла глаза.

Никого. Только дождь и голые ветви, раскачивающиеся под порывами ветра.

Показалось? Или нет?

Я долго стояла у окна, вглядываясь в темноту, но сад был пуст.

Утром я проснулась поздно. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым и низким. Я встала, подошла к окну, чтобы открыть форточку, и замерла.

На подоконнике лежала ветка. Сломанная, с острыми шипами — похоже, от старой розы или боярышника. Она не могла упасть с дерева: деревья росли дальше, и ветер не задувал в эту сторону. Она не могла быть здесь случайно.

Кто-то положил её сюда ночью.

Кто-то, кто знал, где моё окно.

Я смотрела на ветку, и в груди разрастался холод. Не тот, что бывает от осенней сырости, а другой — глубинный, ледяной, какой приходит вместе с осознанием: угроза, которую я считала далёкой и почти абстрактной, только что постучалась в мою дверь.

Или в моё окно.

Кто-то был здесь ночью. Кто-то, кто знал, где я сплю.

Несущая стена

Конструкция, принимающая на себя основную тяжесть.

Мы не замечаем её, пока она не даёт трещину.

Но именно на ней держится всё.

Прошло две недели с тех пор, как я переступила порог особняка Штормовых. Две недели взаимного избегания, случайных касаний в коридорах, взглядов, которые мы оба делали вид, что не замечаем. После нашего столкновения в узком проходе и того странного, затянувшегося ужина, где он смотрел на мою шею, а я делала вид, что не замечаю, Артём словно возвёл вокруг себя невидимую стену — был вежлив, предупредителен, но держался на расстоянии. Я не знала, жалеет ли он о той искре, что пробежала между нами, или, наоборот, опасается, что напряжение перерастёт во что-то большее. Я и сама не понимала, чего хочу. Злилась на него за холодность — и вздрагивала каждый раз, когда слышала его шаги в коридоре.

Но сегодня утром у меня в руках была не просто злость. У меня была ветка с шипами — грубая, инородная, ощетинившаяся острыми колючками, как предупреждение, которое я больше не могла игнорировать.

Я вошла в столовую и молча положила её на скатерть перед Артёмом. Маша, уже сидевшая с краю, подняла глаза и замерла с чашкой в руке. Артём отложил телефон, сделал глоток кофе — медленно, почти демонстративно — и только после этого перевёл взгляд на ветку.

— Что это? — спросил он, хотя прекрасно всё понял.

— То, что я нашла сегодня на подоконнике в своей спальне, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ветка с шипами. Окно было закрыто. Ветра не было. Кто-то положил её туда ночью. Кто-то, кто знает, где моё окно.

Артём взял ветку двумя пальцами, повертел и отложил в сторону.

— Старые рамы. Может быть, сквозняк.

— Артём. — Я упёрлась ладонями в стол. — Ветка лежала на подоконнике внутри. Окно было закрыто. Это не сквозняк.

Маша отложила салфетку и переводила встревоженный взгляд с меня на брата.

— Артём, — тихо сказала она, — может, всё-таки...

— Маша. — Он остановил её коротким, властным взглядом. — Я разберусь.

Затем он поднялся. Обошёл стол и остановился напротив меня — слишком близко, чтобы я не чувствовала запах его парфюма: древесина, кожа, что-то неуловимо мужское.

— Я усилю охрану. Проверю записи с камер. А ты не будешь гулять одна. Особенно в сумерках.

— Я не твоя собственность.

— Дело не в собственности. Дело в твоей безопасности. — Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Или ты думаешь, я шучу?

— Я думаю, что ты знаешь больше, чем говоришь.

Его челюсть сжалась. Мы стояли друг напротив друга, и воздух между нами звенел от невысказанных слов.

Первой не выдержала я. Рванулась прочь из столовой, оставив завтрак нетронутым. За спиной услышала, как Маша что-то тихо сказала брату — слов я не разобрала, но тон был укоризненным.

Наверху я переоделась. Старый шерстяной свитер, растянутые манжеты, запах солнца и времени. Сверху — рабочая куртка, в карман — стамеска. Пучок, кеды, сумка с инструментами. Всё как обычно. Только внутри всё дрожало — не от холода, а от предвкушения и тревоги.

Я вышла в сад через боковую дверь, минуя гостиную, чтобы не столкнуться с Артёмом снова.

Утро было серым и промозглым. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным, густым, пропитанным запахом прелой листвы и мокрой земли. Газоны заросли одичавшей травой, кусты шиповника сплелись в колючую изгородь, которую никто не подстригал годами. Под ногами хрустел гравий, и каждый мой шаг отдавался в тишине сада гулким эхом.