Я не нашлась, что ответить. Маша, кажется, почувствовала моё замешательство и перевела тему:

— Как вам дом?

— Впечатляющий. Но... холодный.

— Это вы точно подметили. — Она вздохнула. — Здесь всегда холодно. Даже летом. Даже когда топят камины во всех комнатах. Знаете, что я поняла за годы, прожитые в этих стенах?

— Что?

— В этом доме лгут все. — Она говорила тихо, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Даже стены. Особенно стены.

Я нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

— Здесь всё не то, чем кажется. — Маша откинулась в кресле, разглаживая плед на коленях. — Наш отец, Виктор Штормов... вы слышали о нём?

— Артём упоминал. Сказал держаться подальше.

— Правильно сказал. — Маша помрачнела. — Отец живёт в загородном поместье, в часе езды отсюда. Дед вычеркнул его из завещания на особняк — оставил родовое гнездо нам с Артёмом. Отец этого не простил. Он считает, что мы украли его дом, его наследство, его жизнь.

— Поэтому он ненавидит Артёма?

— Он ненавидит нас обоих. Но Артёма — особенно. Потому что Артём — старший. Потому что именно к нему переходит контрольный пакет после женитьбы. — Маша помолчала и добавила: — И потому что Артём — единственный, кто не боится дать отпор.

Я перевела взгляд на её кресло. Маша заметила и чуть усмехнулась — не весело, а понимающе.

— Авария, — сказала она коротко. — Мне было восемь. Отец тогда крупно поссорился с мамой, сел за руль в ярости и не справился с управлением на мокрой трассе. Мама погибла не сразу — она прожила ещё два года, но так и не оправилась. А я... — Маша коснулась подлокотника кресла. — Я осталась вот так. С тех пор отец смотрит на меня как на бракованную вещь. Как на напоминание о собственной ошибке, которую он не может простить ни себе, ни мне.

— Мне очень жаль, — тихо сказала я.

— Не стоит. — Она покачала головой. — Я давно с этим смирилась. Смирилась и с тем, что он меня списал со счетов. Артём — другое дело. Он единственный, кто пытался меня защитить. И единственный, кто осмелился сказать отцу «нет». Поэтому Виктор его ненавидит. И поэтому не остановится ни перед чем, чтобы сломать его.

Я слушала, и кусочки мозаики начинали складываться. Внезапный брак. Условия завещания. Настойчивость, с которой Артём требовал моего переезда в особняк.

— Значит, я — часть его плана против отца?

— Не только. — Маша посмотрела мне прямо в глаза. — Вы — часть его жизни теперь. И если вы думаете, что Артём согласился на фиктивный брак только ради акций, вы ошибаетесь.

— А ради чего ещё?

Маша промолчала. Но её взгляд сказал больше слов.

— Олег — единственный, кому Артём доверяет безоговорочно, — вдруг сказала она, глядя в окно. — Знаешь, он иногда заходит проверить, как я. Молча поправит плед, поставит чайник и уйдёт. За всё время сказал, наверное, слов десять. Но я чувствую, что он... видит меня. Не кресло. Меня.

Она опустила глаза, и на её щеках проступил лёгкий румянец. Я сделала вид, что не заметила. Но про себя отметила: в этом доме симпатии прячут так же глубоко, как тайны.

Разговор сам собой угас. Маша вернулась к книге, а я, сославшись на усталость, вышла из гостиной. Но вместо того чтобы подняться наверх, я задержалась у подножия лестницы. За дверью кабинета горел свет, и голос Артёма — жёсткий, почти звериный — доносился изнутри. Дверь была приоткрыта.

— ...я сказал: нет. Мне не нужны твои условия.

Пауза. Видимо, он слушал собеседника.

— Ты можешь угрожать мне сколько угодно. Я не передумаю. Контрольный пакет перешёл ко мне. Брак зарегистрирован. Твой план провалился. Смирись.

Отец. Он говорил с отцом. И его голос был не ледяным — он был звериным. Полным ярости, боли и какого-то мрачного удовлетворения. Так не разговаривают с родителями. Так разговаривают с врагами.

— Только тронь её, — Артём понизил голос до шёпота, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, — и я уничтожу всё, что тебе дорого. Всё, что у тебя осталось. Ты меня знаешь.

Тишина. Затем — звук брошенного на стол телефона. Шаги.

Я отпрянула от двери и быстро, на цыпочках, вернулась в свою комнату. Заперлась. Прислонилась спиной к двери, чувствуя, как колотится сердце.

Он говорил обо мне. «Только тронь её». Значит, угроза реальна. Значит, Виктор Штормов действительно опасен.

И Артём... Артём защищал меня перед отцом. Не на показ, а когда я не слышала.

Эта мысль почему-то грела сильнее, чем я готова была признать.

Перед ужином я решила осмотреть кабинет Артёма.

Перед ужином я решила осмотреть кабинет Артёма.

Это не было сознательным решением — скорее, импульс. Я спускалась в гостиную и проходила мимо приоткрытой двери. Внутри горел свет. Я заглянула — кабинет был пуст.

Тяжёлые шторы задёрнуты. Книжные шкафы вдоль стен, уставленные томами в кожаных переплётах. Массивный дубовый стол, на котором царил безупречный порядок: ноутбук, кожаный бювар, серебряный письменный прибор, несколько папок.

Я шагнула внутрь.

Не знаю, что мной двигало. Любопытство? Профессиональная привычка подмечать детали? Или то смутное, тревожное чувство, которое поселилось во мне с первой минуты в этом доме? Так или иначе, я подошла к столу.

Одна из папок лежала чуть сбоку от остальных — видимо, её не успели убрать. Я раскрыла её.

И замерла.

Почерк отца.

Я узнала его сразу — резкий, с характерным наклоном вправо, с размашистыми заглавными буквами. Так мог писать только он. Я провела пальцами по строчкам, будто пытаясь нащупать тепло его руки.

«Акт приёмки-сдачи работ по реставрации особняка Штормовых...»

«Смета на строительство беседки в саду...»

«Дополнительное соглашение к договору подряда...»

Отец работал на Штормовых. Мой отец, архитектор-реставратор, восстанавливал этот самый особняк. Строил беседку в саду — ту самую, которую я видела из окна. И он никогда, ни единым словом не обмолвился об этом.

Я лихорадочно перебирала бумаги. Под договорами лежала ещё одна — старая, пожелтевшая расписка. Сумма — огромная. Получатель — Виктор Штормов. Подпись отца.

Долг. Мой отец был должен денег Виктору Штормову.

Сердце забилось где-то в горле. В висках застучало. Я пыталась сложить факты — и не могла. Отец никогда не говорил о долгах. Он жил скромно, но мы не бедствовали. Откуда? Зачем он занял такие деньги?

— Что ты здесь делаешь?

Я вздрогнула и обернулась. Артём стоял в дверях кабинета. Его лицо было жёстким. Ледяным. Он смотрел не на меня — на раскрытую папку в моих руках.

— Это почерк моего отца, — сказала я, не спрашивая, а утверждая. — Он работал на вас. Был должен вашему отцу. Почему ты не сказал?

— Потому что это не твоё дело.

Он подошёл и взял папку из моих рук — решительно, но не грубо. Захлопнул её и убрал в ящик стола.

— Мой отец умер полгода назад, — продолжала я, и голос дрогнул помимо воли. — Его смерть считают несчастным случаем. Но теперь, когда я вижу это...

— Анна.

— ...я не верю, что это был просто случай.

— Анна. — Артём взял меня за плечи и заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы легли на мои плечи твёрдо, но не больно. — Не лезь в прошлое. Это опасно.

— Для кого?

— Для тебя.

Мы стояли так несколько секунд — близко, слишком близко. Его глаза потемнели. Желваки играли на скулах. Я чувствовала его дыхание, видела, как пульсирует жилка у него на шее.

— Ты что-то скрываешь, — прошептала я.

— Я скрываю то, что может тебя убить. — Он отпустил меня и шагнул назад. — Ужин через час. Не опаздывай.

И вышел, оставив меня одну в кабинете, среди книг и бумаг, которые хранили тайны моего отца.

Ужин прошёл в странном, натянутом молчании.

Столовая была под стать остальному дому: огромная, с дубовым столом на двенадцать персон, с массивными серебряными канделябрами и портретами предков на стенах. Мы сидели втроём — я, Маша и Артём, — занимая крошечную часть этого великолепия, и от этого комната казалась ещё более пустой и холодной.