Он осёкся, потому что я поднялась.

Ноги держали плохо, но я заставила себя стоять прямо. Сказалась привычка — отец всегда говорил: «Анна, архитектор не сутулится. Ты строишь не только здания, ты строишь себя». Я слышала его голос так отчётливо, будто он стоял за плечом.

— Спасибо. Я поняла.

— Но позвольте, я не закончил...

— Нет смысла. Вы сказали достаточно.

На негнущихся ногах я вышла в коридор. Стены здесь были обиты деревянными панелями — тёмный дуб, потемневший от времени лак. Пахло бумажной пылью, старыми кожаными папками и чем-то ещё — казённым, безнадёжным. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в саму душу.

Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором встал особняк. Наш дом. Двухэтажный, с мансардой, с облупившейся краской на фасаде и старой яблоней во дворе. Отец построил его, когда мне было пять. Мама ещё была жива. Я помнила, как она стояла на крыльце в ситцевом платье и смеялась, а отец держал меня на руках и говорил: «Смотри, Анютка, это наш дом. Здесь будем жить мы, потом твои дети, потом дети твоих детей». Он оказался плохим пророком. Мама умерла через два года. Отец — полгода назад. Детей у меня не было, мужа — тем более, а дом теперь отходил банку.

Из-за двери кабинета доносился приглушённый голос нотариуса — он с кем-то разговаривал по телефону, перейдя на вкрадчивый, почти заискивающий тон. Я разобрала обрывок фразы: «...да, Артём Дмитриевич, бумаги уже готовы, я вас ожидаю с минуты на минуту...»

Артём Дмитриевич. Штормов. Я знала это имя. Все, кто вращался в строительном бизнесе, его знали. Наследник промышленной империи, владелец инвестиционной компании, сын Виктора Штормова — того самого, чьё имя отец никогда не произносил вслух без того, чтобы не сжать челюсти.

Что он здесь делает?

Ответ я получила через минуту, когда входная дверь распахнулась, впуская в коридор порыв ледяного ветра, запах дождя и мужчину, ради которого, казалось, сама реальность на миг замерла в почтительном поклоне.

Артём Штормов был выше, чем я представляла по фотографиям из деловых журналов, — на полторы головы, широкоплечий, в тёмно-синем пальто, с которого капли дождя ещё не успели скатиться. Мокрые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и резкую, почти жестокую линию скул. Глаза — холодные, голубые, как февральское небо перед снегопадом. Он двигался с той особой, хищной грацией, которая бывает у людей, привыкших, что мир расступается перед ними.

Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма — древесина, кожа, что-то ещё, неуловимо мужское, — остался в воздухе и проник в мои лёгкие против воли. Я задержала дыхание ровно на секунду дольше необходимого.

Нотариус засуетился. Из-за приоткрытой двери доносились обрывки его реплик: «...прошу вас, Артём Дмитриевич, располагайтесь... документы полностью готовы, в соответствии с вашими указаниями...»

Я не двигалась. Приросла к стене, как часть интерьера. Дождь за окном усилился, и стёкла гудели под его напором. В голове медленно, как старая карусель, вращалась одна и та же мысль: «Что теперь? Куда идти? Что делать?» У меня не было ни сбережений, ни работы, ни родственников, готовых приютить. Единственное, что осталось от прошлой жизни, — диплом архитектора-реставратора и папка с документами, которая через три дня превратится в бумажный мусор.

— Анна Сергеевна Ковалевская?

Я вздрогнула и подняла глаза.

Артём Штормов стоял в дверях кабинета. Пальто он снял — теперь тёмно-серый костюм облегал его плечи, как вторая кожа. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута, галстук отсутствовал. Он выглядел так, будто только что вышел с совещания совета директоров, а не стоял под проливным дождём. Его взгляд был прямым, оценивающим — он скользнул по моему лицу, задержавшись на глазах, затем на губах, затем на папке, которую я прижимала к груди.

— Допустим, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень.

— Мне нужно с вами поговорить.

Он не спрашивал. Он ставил перед фактом — с той спокойной, непоколебимой уверенностью, от которой у меня мгновенно вспыхнуло раздражение.

— А мне с вами — нет.

Я отлепилась от стены и направилась к выходу. Каблуки застучали по кафельному полу — резкий, одинокий звук в пустом коридоре.

— Речь идёт о вашем доме.

Я остановилась. Не обернулась. Просто замерла на полушаге, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Я знаю о долге вашего отца, — продолжал он за моей спиной. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, и он звучал слишком близко. Он подошёл. Я слышала его шаги — медленные, размеренные. — Мне известно, что банк выставил объект на торги. И я знаю, кто выкупил закладную.

Я медленно повернулась.

Он стоял в трёх шагах от меня — достаточно близко, чтобы я видела капли дождя на его волосах, лёгкую тень небритости на подбородке, крошечный шрам над левой бровью. Слишком близко для чужих людей. Слишком далеко, чтобы я могла ударить его, если бы захотела.

А я хотела. Всей душой.

— Вы, — выдохнула я.

— Я.

Он произнёс это спокойно, почти буднично. Как будто речь шла о покупке пакета акций, а не о том, чтобы лишить меня последнего, что связывало с отцом.

— Зачем? — Мой голос дрогнул. — Зачем вам наш дом? У вас их десятки.

— Мне не нужен ваш дом, — он достал из внутреннего кармана пиджака тонкую кожаную папку и протянул мне. — Мне нужна сделка.

Я не взяла. Тогда он открыл папку сам и показал первый лист. Брачный договор. Заголовок, гербовая печать, несколько страниц убористого текста.

— Брачный контракт. Срок — один год. Условия: раздельное проживание, конфиденциальность, отсутствие взаимных претензий. Взамен я погашаю долг вашего отца, и особняк остаётся в вашей собственности. По истечении года мы расходимся без раздела имущества и забываем о существовании друг друга.

Земля качнулась под ногами. Я смотрела на строчки, выведенные чётким, резким шрифтом, и не могла поверить, что это происходит наяву. В висках застучало.

— Вы с ума сошли.

— Возможно, — он позволил себе лёгкое движение уголком губ. Не улыбку — её тень. Холодную. Расчётливую. — Но мой дед оставил завещание, по которому контрольный пакет акций компании переходит ко мне только после вступления в брак. Ни днём раньше. Моему отцу это не нравится. Мне — тоже. Но условия диктует покойник, а не мы с вами.

— И вы решили купить себе жену на год? Как вещь? Как недвижимость?

— Я решил предложить вам сделку. Не больше и не меньше.

— А если я откажусь?

Он пожал плечами — широкими, обтянутыми дорогой тканью пиджака. Движение вышло небрежным, но я заметила, как под тканью перекатились мышцы.

— Тогда дом уйдёт с молотка. Я получу актив по заниженной цене. А вы — ничего.

В его голосе не было ни угрозы, ни сочувствия. Только голая математика. И именно это бесило больше всего.

— Почему я? — выдохнула я. — За вас любая женщина согласится выйти. Зачем вам та, которая вас ненавидит?

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Тень. Искра. Что-то живое, промелькнувшее глубже ледяной брони и тут же спрятанное.

— Потому что именно вам я могу доверять.

— Доверять? — я усмехнулась. — Вы меня не знаете.

— Я знаю о вас достаточно, Анна Сергеевна. — Мой имя из его уст прозвучало непривычно интимно: он произнёс его медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. — Вы дочь архитектора, который строил этот город. Вы не замешаны в делах моего отца. У вас нет связей с конкурентами. Вы не станете шпионить за мной, потому что вам это неинтересно. Вы любите только свой дом, и это... — он сделал паузу, подбирая слово, — удобно.

— Удобно, — повторила я, чувствуя, как горячая волна гнева поднимается откуда-то из солнечного сплетения. — Я, значит, удобная. Как стул. Как вешалка. Как предмет интерьера.

— Как партнёр, — поправил он, и это прозвучало почти интимно. Слишком интимно для делового разговора в коридоре нотариальной конторы.