Я смотрела на него, пытаясь понять, что прячется за этим ледяным фасадом. Он был красив — той опасной, хищной красотой, от которой у меня пересыхало во рту, хотя я отчаянно убеждала себя, что это от гнева. Широкие плечи, сильные руки, длинные пальцы, сжимающие папку. На левом запястье — дорогой хронометр с кожаным ремешком. Никаких обручальных колец. Никаких следов чьего-либо присутствия в его жизни.

— Зачем вам это на самом деле? — спросила я тихо. — Что вы получите, кроме акций?

Он помолчал. Дольше, чем требовал простой ответ. Его взгляд на мгновение ушёл в сторону — к окну, где дождь продолжал свою монотонную работу.

— Свободу, — сказал он наконец. — От отца. От его планов на мою жизнь. От всего, что он пытается мне навязать.

Это прозвучало так искренне, так неожиданно человечно, что мой гнев на мгновение отступил. Я увидела перед собой не циничного дельца, скупающего чужие жизни, а мужчину, который тоже попал в ловушку. Другую — не такую, как моя, но всё же ловушку. Клетку из денег, обязательств и чужой воли.

— Мне нужно время подумать, — сказала я.

— У вас нет времени. Торги назначены на пятницу.

— Это послезавтра.

— Именно.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встал особняк — старый, покосившийся, с облупившейся краской на фасаде, но такой родной. Яблоня в саду, которую мы посадили с отцом. Чердак, где я пряталась в детстве, читая книги при свете фонарика. Запах дерева и старых книг, который не выветрился даже после его смерти. Отец говорил: «Дом — это не стены, Анна. Дом — это место, куда ты возвращаешься, когда некуда идти». И сейчас мне действительно было некуда идти.

— Хорошо, — выдохнула я, открывая глаза. — Я согласна. Но с одним условием.

— Слушаю.

— Никаких прикосновений. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Никаких попыток изображать счастливую семью за закрытыми дверями. Вы получаете свои акции, я — свой дом. Через год мы расходимся и забываем друг друга. Как будто ничего не было.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Его взгляд скользнул по моему лицу — лоб, глаза, губы, — и на мгновение в голубых радужках вспыхнуло что-то острое. Голодное.

— Как будто ничего не было, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Согласен.

Он протянул руку. Я не хотела её пожимать, но этикет требовал. Я подала свою, ожидая сухого, делового пожатия — такого, каким обмениваются партнёры после подписания контракта. Но вместо этого его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

Тёплые. Крепкие. С лёгкой шероховатостью на подушечках — след физического труда, что удивило меня больше всего. Я ожидала холёной гладкости человека, никогда не державшего в руках ничего тяжелее авторучки. А вместо этого — мозоли, едва заметные, но ощутимые.

Он не пожал. Он задержал.

На секунду дольше, чем требовал этикет. На две секунды дольше, чем мне было комфортно. На три секунды дольше, чем я могла вынести, не подав виду, что это прикосновение отозвалось во мне электрическим разрядом — от запястья к локтю, от локтя к плечу, к шее, к груди, к низу живота, где вдруг вспыхнуло что-то горячее и совершенно неуместное.

Я отдёрнула руку раньше, чем позволила себе почувствовать больше. Раньше, чем его пальцы успели сомкнуться крепче.

— Документы пришлют завтра, — сказал он уже другим, деловым тоном. — Регистрация — в понедельник. Надеюсь, с вашим гардеробом всё в порядке. Нам придётся появиться вместе на нескольких публичных мероприятиях, чтобы создать видимость настоящего брака.

— Мой гардероб вас не касается.

— Как пожелаете. — Он чуть склонил голову. — Ещё одно, Анна Сергеевна. Если возникнет угроза вашей безопасности, вы переезжаете в мой особняк. Это не обсуждается.

— Какая ещё угроза? — я нахмурилась.

— Мой отец, — коротко ответил Артём, и в его голосе впервые прорезалось что-то, помимо ледяного спокойствия. Что-то жёсткое. Почти злое. — Виктор Штормов. Если он выйдет на вас — не разговаривайте с ним. Ни о чём. Он опаснее, чем кажется.

— Что он может мне сделать?

— Всё.

Он произнёс это слово так, что у меня по спине пробежал холодок. Не угроза — предупреждение. И за этим предупреждением стоял личный опыт, а не пустые страхи.

— Доброй ночи, — сказал Артём и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к выходу.

Я смотрела, как он надевает пальто — одним плавным, отточенным движением, — как поправляет воротник, как толкает тяжёлую дубовую дверь. Дождь на улице превратился в ливень, и на мгновение его силуэт растворился в серой пелене, прежде чем он скрылся в салоне чёрного «Мерседеса», припаркованного у тротуара.

Дверца захлопнулась. Автомобиль плавно отъехал и растворился в потоке машин.

Я осталась стоять в пустом коридоре, прижимая к груди папку с документами и чувствуя, как в ладони всё ещё горит то место, которого он коснулся.

«Идиотка», — сказала я себе мысленно. — «Ты только что продала год своей жизни человеку, которого ненавидишь. И твоё тело на это отреагировало. Поздравляю».

Я вызвала такси и вышла под дождь. Зонт остался в машине, которая теперь принадлежала банку, так что я просто стояла под козырьком, кутаясь в плащ, и ждала. Дождь барабанил по жестяному навесу с монотонностью метронома. В воздухе пахло мокрым асфальтом и осенней прелой листвой.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение с незнакомого номера: «Добро пожаловать в семью. Держись от Виктора подальше. Маша».

Я уставилась на экран. Кто эта Маша? Откуда она узнала мой номер? Откуда она вообще знает о нашей сделке?

Ответа не было. Я убрала телефон и села в подъехавшее такси.

Ночью я не спала.

Лежала в своей постели — пока ещё своей, в доме, который пока ещё был моим, — и смотрела в потолок, на котором детский ночник проецировал звёзды. Этот ночник отец подарил мне в семь лет, и с тех пор я не могла уснуть без звёзд на потолке. Глупо, наверное. Но сейчас эти маленькие светящиеся точки были единственным, что напоминало о нормальной жизни.

Я думала об Артёме Штормовом. О его голосе. О том, как он сказал «свободу» — с какой интонацией, с какой застарелой болью. О том, как его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони. О том, как моё тело на это отозвалось.

Я злилась. На него — за то, что он поставил меня в безвыходное положение. На себя — за то, что согласилась. На своё тело — за то, что оно предало меня в самый неподходящий момент.

«Никаких прикосновений», — повторила я про себя. — «Ты сама это сказала. Он согласился. Держись этого».

Под утро я забылась тревожным, неглубоким сном. Мне приснился отец. Он стоял в саду, под нашей яблоней, и молча смотрел на меня. Я пыталась подойти, но ноги не слушались. Я пыталась закричать, но голос пропал. Отец поднял руку и показал на землю. Там, у его ног, лежала та самая папка с брачным контрактом, и строки на ней расплывались, превращаясь в кровь.

Я проснулась в холодном поту.

За окном занимался серый, тусклый рассвет. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось затянутым тучами — низкими, тяжёлыми, обещавшими новую непогоду.

Я встала, накинула халат и подошла к окну, чтобы закрыть форточку. И замерла.

На подоконнике лежал конверт.

Белый. Без марки. Без обратного адреса. Мой адрес на нём был выведен печатными буквами — ровными, обезличенными, словно писал человек, привыкший не оставлять следов.

Я открыла окно и взяла конверт. Он был сухим — значит, его подбросили не ночью, когда шёл дождь, а совсем недавно. Может быть, час назад. Может быть, прямо сейчас кто-то стоял за деревьями и смотрел, как я сплю.

Внутри лежала фотография. Артём Штормов, выходящий из нотариальной конторы. Его лицо было смазано — камера явно была скрытой, — но фигура узнавалась безошибочно. И короткая записка — теми же печатными буквами, без подписи: