«Не играй с огнём, девочка. Штормовы сжигают всех, кто к ним прикасается».

Я перечитала записку трижды. Потом сложила её пополам, убрала обратно в конверт и спрятала в ящик стола — к другим документам, с которыми предстояло разобраться.

Дрожь в пальцах прошла не сразу.

Я посмотрела на своё отражение в оконном стекле — бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. «Что ты делаешь, Анна? — спросила я себя. — Вляпываешься в историю, в которой у тебя нет ни союзников, ни выхода. Или ты думаешь, что год пройдёт незаметно?»

Ответа у меня не было. Был только конверт с угрозой, фотография человека, которого я ненавидела и к которому меня влекло вопреки всякой логике, и папка с контрактом, который я подпишу послезавтра — и который перечеркнёт всю мою прежнюю жизнь.

Я выдохнула и принялась собираться. Впереди был понедельник. Впереди был день, когда Анна Ковалевская станет Анной Штормовой — на бумаге, на год, на условиях, которые я уже начинала считать сделкой с дьяволом.

Но дьявол ли тот, кто предупреждает об опасности?

Вопрос оставался открытым. Ответ должен был дать этот год.

Год, который начался с дождя, угрозы и рукопожатия, обжёгшего меня сильнее, чем я готова была признать.

Чертёж План, на который ориентируются строители.

Но что делать, если в нём скрыта ошибка,

и реальность не совпадает с тем, что нарисовано на бумаге?

Особняк Штормовых вырастал из пелены дождя медленно, будто проявлялся на фотобумаге. Я смотрела на него через залитое каплями окно такси, и где-то глубоко внутри — там, где ещё теплился профессиональный азарт архитектора, — шевельнулось что-то похожее на восхищение. Огромный, трёхэтажный, в викторианском стиле. Красный кирпич фасадов, потемневший от времени и влаги, стрельчатые окна с частыми переплётами, островерхая крыша с флюгерами. По бокам от парадного входа — две каменные горгульи, покрытые мхом. Они скалились в дождь, и в их оскале мне почудилось что-то насмешливое.

— Приехали, — сказал водитель.

Я расплатилась и вышла под дождь. Зонта у меня не было — тот, старый, остался в доме отца вместе с остальной жизнью. Холодные капли мгновенно забрались за воротник, потекли по шее. Я поёжилась и, подхватив чемодан, направилась к крыльцу.

Дверь открыл сухой, подтянутый дворецкий с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Он окинул меня оценивающим взглядом — не служанка, но и не хозяйка, — и сухо произнёс:

— Анна Сергеевна? Артём Дмитриевич ожидает вас в гостиной. Прошу.

Я переступила порог и замерла.

Холл особняка подавлял размерами. Высоченный потолок с лепниной, широкая мраморная лестница, уходящая наверх двумя плавными дугами, массивная хрустальная люстра, в которой дробился серый дневной свет. Стены обиты дубовыми панелями — настоящими, не имитацией, я сразу отметила это профессиональным взглядом. На них — портреты. Суровые мужчины в сюртуках, женщины в закрытых платьях с кружевными воротниками. Штормовы. Поколения Штормовых, взирающие на меня с холодным, безразличным превосходством.

Пахло старым деревом, воском и едва уловимо — пылью. Не той пылью, что бывает в заброшенных домах, а другой — пылью вещей, которые слишком долго лежали нетронутыми. В камине, огромном, способном вместить целое бревно, огонь не горел.

— Вашу комнату подготовили на втором этаже, — раздался за спиной знакомый низкий голос.

Я обернулась. Артём стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Сегодня он был без пиджака: тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, брюки, домашние туфли. Я впервые видела его таким — не деловым, не собранным для выхода, а почти по-домашнему расслабленным. И от этого он казался ещё опаснее. Широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, сильные предплечья с выступающими венами, небрежно расстёгнутая верхняя пуговица, открывающая ямочку между ключицами.

Я заставила себя отвести взгляд.

— Комната на втором этаже, — повторила я нейтральным тоном. — Спасибо.

— Твоя комната, — уточнил он. — Можешь обустроить её по своему вкусу.

— Я здесь на год, Артём Дмитриевич. Не вижу смысла обживаться.

Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не обида, не раздражение, скорее тень любопытства.

— Как знаешь. Ужин в семь. Маша будет рада познакомиться.

Маша. Его сестра. Я знала о ней только то, что она прикована к инвалидному креслу после аварии. Больше ничего. Артём не распространялся.

Дворецкий проводил меня наверх. Комната оказалась просторной, с высоким окном, выходящим в сад. Кровать под балдахином, резной комод, туалетный столик с овальным зеркалом в потемневшей раме. Всё добротное, дорогое, но какое-то безликое. Как в отеле. Я провела пальцем по комоду — пыли не было, прислуга работала исправно.

Я распаковала чемодан, разложила вещи. На дне, под стопкой свитеров, лежала та самая папка с документами — копия брачного контракта, выписки по долгу, письмо из банка. Бесполезные теперь бумаги. Я задвинула папку в ящик комода и подошла к окну.

Сад был огромен и запущен. Газоны заросли, кусты одичали, живая изгородь давно превратилась в бесформенную стену. В глубине, за голыми ветвями старых яблонь, виднелась беседка — деревянная, потемневшая от времени, с провалившейся в одном месте крышей. Я прищурилась, вглядываясь в неё с профессиональным интересом. Работа моего отца? Возможно. Он строил беседки именно так: с резными наличниками, с особым рисунком перил, который я узнала бы из тысячи.

Захотелось спуститься туда немедленно. Но дождь усиливался, и я решила отложить прогулку.

Я вышла из комнаты и направилась к лестнице. Особняк был устроен анфиладой: коридор второго этажа тянулся через всё здание, и из него можно было попасть в несколько дверей. Я шла, мысленно отмечая планировку — профессиональная привычка, — как вдруг одна из дверей распахнулась прямо передо мной, и я едва не врезалась в Артёма.

— Осторожно! — он выбросил руку вперёд и поймал меня за талию, удерживая от падения.

Я замерла.

Его пальцы сомкнулись на моём боку — крепко, надёжно, и жар от этого прикосновения мгновенно прожёг тонкую ткань платья. Я чувствовала каждую подушечку, каждый сустав. Его ладонь лежала чуть выше бедра, и я ощущала её вес, её тепло, её властную уверенность.

Артём тоже замер. Его лицо оказалось слишком близко — я видела тень небритости на подбородке, крошечный шрам над бровью, морщинку между бровями. От него пахло тем же парфюмом, что и в нотариальной конторе: древесина, кожа, что-то ещё — тёплое, мужское, проникающее под кожу.

Его пальцы дрогнули. Сжались чуть сильнее. А затем — медленно, почти невесомо — скользнули на миллиметр вверх, задирая ткань.

Я перехватила его запястье и отстранилась. Быстро, резко, раньше, чем тело успело предать меня снова.

— Смотрите под ноги, Артём Дмитриевич, — произнесла я ледяным тоном.

Он ничего не ответил. Только проводил меня взглядом, и я спиной чувствовала этот взгляд, пока спускалась по лестнице.

Машу я нашла в гостиной.

Она сидела в кресле-каталке у окна, закутанная в плед, с книгой на коленях. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась — открыто, тепло, так непохоже на холодную вежливость брата.

— Анна! Наконец-то. — Она отложила книгу и подъехала ближе. — Я так хотела с вами познакомиться.

— Просто Анна, — поправила я, пожимая её тонкую ладонь. — Без церемоний.

— Тогда просто Маша. — Она всмотрелась в моё лицо, и в её глазах мелькнуло что-то острое, проницательное. — Вы красивее, чем на фотографиях.

— Вы видели мои фотографии?

— Артём показывал. После того, как вернулся от нотариуса. Сказал: «У меня будет жена. Временная». — Маша усмехнулась. — Он всегда так — говорит правду, но только ту часть, которую считает нужной.