Грохот усилился. Дверь трещала. Я схватила сумку, заранее собранную на случай бегства, — документы, деньги, телефон, дневник отца, — и бросилась в кухню. Там было окно, выходившее на задний двор, к мусорным бакам и старой яблоне. Я распахнула створку, перекинула сумку через подоконник и полезла следом, цепляясь за холодный кирпич и обдирая колени.

Ночь встретила меня ледяным дождём. Я побежала дворами, не разбирая дороги, слыша за спиной крики и топот. Футболка мгновенно промокла, ноги скользили по грязи. Где-то взвыла сирена — полиция ехала на вызов. Я юркнула за мусорные баки и замерла, стараясь дышать как можно тише.

Шаги приблизились. Остановились где-то рядом.

— Ушла, сука.

— Валим. Менты сейчас будут.

Шаги удалились. Я сидела за баками, дрожа от холода и страха, и молилась, чтобы полиция приехала раньше, чем они решат вернуться.

Они приехали. Допросили. Я не назвала имён — сказала, что не знаю, кто это мог быть. Мне не поверили, но записали показания. Олег тоже приехал через полчаса после полиции — запыхавшийся, мрачный. Он отвёз меня в круглосуточное кафе на другом конце города, заказал горячий чай и попросил рассказать всё.

— Это люди Виктора, — подытожил он, когда я закончила. — Больше некому. Вы не можете оставаться одна, Анна Сергеевна. Они не остановятся.

— У меня нет денег на переезд, — сказала я. — И друзей, к которым можно обратиться.

Олег долго молчал, потом спросил:

— Вы доверяете Маше?

— Да. Она единственный человек в том доме, кто никогда мне не лгал.

— Тогда позвоните ей.

Я набрала номер Маши тем же вечером, сидя в кафе и сжимая чашку с остывшим чаем. Гудки шли долго, и я уже думала, что она не ответит. Но на пятом гудке раздался её голос — встревоженный, но тёплый.

— Анна? Это ты? Что случилось?

Я рассказала ей всё. Про фальшивые фотографии. Про изгнание. Про беременность. Про ночное вторжение. Маша слушала молча, и только по её дыханию я поняла, что она плачет.

— Возвращайся, — сказала она твёрдо. — Немедленно. Здесь тебя никто не будет искать. Артём не заходит в моё крыло — он вообще со мной почти не разговаривает в последнее время. Я спрячу тебя в комнате для прислуги, рядом с моей спальней. Никто не узнает.

— Маша, это опасно. Для тебя тоже.

— Мне плевать, — отрезала она. — Ты носишь моего племянника или племянницу. Это важнее любых рисков. Приезжай сегодня же. Чёрный ход будет открыт. Я встречу.

Я колебалась. Вернуться в дом, откуда меня выгнали с позором? В дом, где спит человек, который меня предал? Это казалось безумием. Но другого выхода не было. Денег нет. Друзей нет. Квартира сожжена. За мной охотятся.

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня. В полночь.

Ночь. Дождь. Я стояла возле чёрного хода особняка Штормовых, вжимая голову в плечи, и смотрела на тёмные окна. Где-то там, наверху, была его спальня. Горел ли там свет? Спал ли он? Думал ли обо мне?

Я запретила себе задавать эти вопросы.

Дверь открылась почти бесшумно. Маша в инвалидном кресле, закутанная в плед, ждала меня в холле для прислуги. Она протянула руку, и я сжала её холодные пальцы.

— Идём, — прошептала она. — Я приготовила всё. Твоя комната рядом с моей, в крыле для прислуги. Там тебя никто не будет искать.

Она развернула кресло и покатила по коридору. Я шла следом.

Комната оказалась крошечной, но чистой. Кровать, шкаф, стол, окно в сад. Маша обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Он ничего не знает, — сказала она. — И не должен узнать. Пока.

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Я вернулась в логово врага, нося под сердцем его ребёнка. И понимала: теперь каждый мой шаг — по лезвию ножа.

Реставрация

Процесс восстановления утраченного.

Это всегда больно и требует снять все поздние наслоения,

чтобы добраться до подлинной основы.

Комната для прислуги, которую выделила мне Маша, была крошечной, но после съёмной квартиры на окраине она казалась почти роскошной. Узкая кровать с чистым бельём, маленький стол у окна, платяной шкаф, потемневшее зеркало на стене. Окно выходило в сад, на голые яблони и заросли шиповника, припорошённые первым декабрьским снегом. По утрам стекло запотевало, и я рисовала на нём пальцем буквы — «А», стирала и снова рисовала.

Маша заходила дважды в день. Приносила еду, чай, свежие новости. Она передвигалась по дому бесшумно, и её инвалидное кресло почти не скрипело — Артём позаботился, чтобы полы в её крыле были покрыты толстым ковром. Мы пили чай, и я рассказывала ей о том, что пережила за две недели изгнания. О съёмной квартире, где пахло сыростью. О том, как считала копейки в магазине. О ночи, когда в дверь ломились люди Виктора.

— Ты могла погибнуть, — тихо сказала Маша, и её пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Если бы не Олег...

— Олег дал мне тревожную кнопку перед отъездом, — ответила я. — Иначе меня бы здесь не было.

Маша покачала головой.

— Он хороший человек. Он единственный, кому Артём по-настоящему доверяет. Кроме тебя.

Я горько усмехнулась.

— Твой брат мне не доверяет. Он вышвырнул меня из дома по первому обвинению.

— Он был ослеплён, — Маша наклонилась вперёд и взяла меня за руку. — Ты должна понять: Артём всю жизнь ждёт, что его предадут. Отец предал. Мать ушла, когда мы были детьми. Игорь, которого он считал другом, оказался крысой. Ты — первая, кто не хотел от него ничего, кроме... — она запнулась.

— Кроме него самого, — закончила я.

— Да. И когда ему показали те снимки...

— Это была ложь.

— Он уже знает, — тихо сказала Маша.

Я замерла. Чайная ложка звякнула о блюдце.

— Что значит — знает?

Маша выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Сегодня ночью Олег привёз ему доказательства. Игорь раскололся. Он признался, что фабриковал компрометирующие материалы по прямому заказу Виктора. Артём сидел в кабинете до рассвета. А утром пришёл ко мне и спросил, знаю ли я, где ты.

Сердце забилось где-то в горле.

— Что ты ответила?

— Ничего. — Маша чуть улыбнулась. — Но спросила: «Если бы она была здесь, что бы ты ей сказал?»

— И что он?

— Он сказал: «Что я идиот. И что я никогда не переставал...» — и осёкся.

Я закрыла глаза. Никогда не переставал. Что именно? Любить? Ждать? Надеяться? Я не знала продолжения этой фразы, но даже её обрывок отозвался во мне такой острой болью, что перехватило дыхание.

— Ты должна поговорить с ним, — добавила Маша. — Сегодня. Сейчас.

— Я боюсь, — призналась я шёпотом.

— Чего?

— Что он снова оттолкнёт. Что я не вынесу этого второй раз.

Маша сжала мои пальцы.

— Он на коленях. В переносном смысле — пока. Дай ему шанс встать.

Весь день я провела как в тумане. Перечитывала дневник отца, пытаясь расшифровать его подсказки о других спрятанных документах — тех, что лежали где-то в подвале особняка. Отец писал: «Ищи правду в доме». Но где именно в доме? В подвале? На чердаке? В стенах? Ответа пока не было. Я отложила дневник и подошла к окну. За стеклом кружились редкие снежинки — первые в этом году. Сад постепенно укрывался белой пеленой, и в этом было что-то успокаивающее. Словно природа обещала: после самой тёмной ночи наступает рассвет. Даже если эта ночь длилась слишком долго.

Когда стемнело, я вышла из своего убежища.

Дом спал. Маша у себя, Олег где-то внизу, проверяет посты охраны. Я шла по коридору первого этажа, стараясь не шуметь. Половицы под ковром поскрипывали, но тихо, почти неслышно. Я не знала, куда иду — просто ноги сами несли меня к его кабинету. К нему.

Я не дошла. Он стоял в коридоре у окна, глядя в заснеженный сад, и когда услышал мои шаги, обернулся.