Он целовал мою шею, ключицы, снова губы — жадно, отчаянно, словно не мог напиться. Темп нарастал, мир сузился до одной точки, до одного ощущения — его рук на моём теле, его губ, его дыхания.

Ещё мгновение — и мы бы перешли точку невозврата. И я этого хотела. Хотела до дрожи, до безумия, до потери себя.

И тогда зазвонил телефон.

Звук был резким, режущим, как удар хлыста. Артём замер. Отстранился — тяжело дыша, глядя на меня затуманенным взглядом. Затем перевёл взгляд на экран мобильного, лежавшего на перилах, и его лицо мгновенно изменилось. Размягчённое выражение исчезло, будто стёртое ластиком; на смену ему вернулась жёсткая, деловая маска. Желваки заиграли на скулах.

— Прости, — бросил он коротко, не глядя на меня. Подхватил телефон и быстрым шагом вышел из беседки, даже не обернувшись.

Когда его шаги стихли, ноябрьский ветер наконец пробрался внутрь. Я поёжилась, схватила свитер и натянула его через голову, обхватив себя руками. Только теперь я заметила, что меня трясёт — и вовсе не от холода. Губы припухли, кожа горела в тех местах, где он касался меня. Внизу живота всё ещё пульсировало горячее, неутолённое желание, и я чувствовала себя так, будто меня подвесили над пропастью и бросили, не дав упасть.

Несколько минут я просто стояла, пытаясь выровнять дыхание. В голове был полный хаос. Злость — на него за то, что ушёл. Злость на себя — за то, что позволила этому случиться. И под всем этим — предательское, липкое, как патока, желание, чтобы он вернулся и закончил начатое.

Но он не вернулся.

Тогда я заставила себя вспомнить, зачем я здесь на самом деле. Не за поцелуями. Не за этим безумием. За правдой.

Стамеска всё ещё лежала в кармане джинсов. Я достала её и опустилась на колени перед той самой половицей. Трижды вдохнула и выдохнула, чтобы унять дрожь в пальцах, затем поддела край доски и нажала.

Дерево поддалось с глухим скрипом.

Под половицей оказалась неглубокая ниша — аккуратно выдолбленная, выстланная изнутри куском старой промасленной ткани. А в ней — кожаный дневник. Тёмно-коричневый, потёртый на сгибах, с засохшим чернильным пятном на обложке.

Я узнала его мгновенно. Это был дневник отца — тот самый, что он вёл последние годы и который бесследно исчез после его смерти. Я считала, что он потерян при переезде, сгорел или попросту выброшен. Но он был здесь. В беседке, построенной его руками. В сердце владений Штормовых.

Дрожащими пальцами я открыла его. Страницы пожелтели, чернила выцвели, но почерк отца — резкий, с размашистыми заглавными буквами — я узнала бы из тысячи. Я пролистала до последних записей. До даты, стоявшей за месяц до его смерти.

«Встреча с В. Ш. Он угрожал. Сказал, что если я не отдам документы, то пожалею. Я сказал, что документы спрятаны там, где он никогда не найдёт. Он рассмеялся и ответил, что это ненадолго».

Строчки прыгали перед глазами. Я сглотнула ком в горле и продолжила читать.

«Если со мной что-то случится — а я чувствую, что случится, — ищи правду в доме. Не доверяй никому из Штормовых. Ни-ко-му. Даже тем, кто кажется друзьями. Анна, если ты это читаешь, знай: я пытался тебя защитить. Прости, что не смог».

Земля ушла из-под ног.

Отец знал. Знал, что ему грозит опасность. Знал, кто именно угрожает — В. Ш., Виктор Штормов. И спрятал дневник здесь, в логове врагов, как единственную улику, как послание из могилы, которое могла найти только я.

Я прижала дневник к груди и зажмурилась. Перед глазами стояло лицо Артёма — его голодный взгляд, его губы на моих, его пальцы на моём бедре. И слова отца: «Не доверяй никому из Штормовых».

Кому мне теперь верить? Ему? Или он такой же, как его отец? Притворяется, манипулирует, играет со мной в свою жестокую игру?

Я не знала ответа. Знала только, что нахожусь в центре паутины, и каждый, кто меня окружает, может оказаться пауком.

Внезапно снаружи раздался хруст гравия.

Кто-то шёл по дорожке. Приближался к беседке.

Я вздрогнула, мгновенно вынырнув из оцепенения. Захлопнула дневник, сунула его за пояс джинсов, под свитер, прижав к спине. Лихорадочно задвинула половицу на место, стараясь не шуметь. Поднялась на ноги и прижалась спиной к стене беседки, к теневой стороне, подальше от входа.

Шаги звучали всё ближе. Мерные. Тяжёлые. Хруст гравия под чьими-то ботинками.

Я затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. В висках стучало: «Не дыши. Не шевелись».

Шаги остановились прямо у входа в беседку.

Тень упала на порог, заслоняя скудный дневной свет. Я видела только её очертания — высокую фигуру, застывшую в проёме. Человек не входил. Он стоял и, кажется, смотрел внутрь, в полумрак, где я пряталась.

Тишина стала абсолютной. Ни ветра, ни пения птиц — только моё собственное сердце, грохочущее так громко, что, казалось, его слышит весь сад.

Кто это? Артём, вернувшийся, чтобы всё объяснить? Или тот, кто оставил ветку на подоконнике? Тот, кто следит за мной с первой минуты в этом доме?

Я не знала. И боялась узнать.

Прошла вечность — или несколько секунд. Тень не двигалась. Человек молчал.

А потом так же молча, как появился, он развернулся и пошёл прочь. Шаги удалялись, стихали, пока не растворились в серой тишине сада.

Я сползла по стене на корточки и закрыла лицо руками. Ноги не держали. Руки дрожали. Дневник, спрятанный под свитером, холодил кожу — единственное реальное доказательство того, что всё произошедшее не было сном.

Кто-то был здесь. Кто-то, кто знал, где моё окно. Где беседка. Где я.

И он ничего не сказал.

Потому что слова были не нужны. Я и так поняла: это предупреждение. Последнее.

Больше меня предупреждать не будут.

Аварийное состояние

Стадия, когда деформация конструкций становится опасной.

Требуется срочное вмешательство, иначе здание может рухнуть.

Прошло три недели с того поцелуя в беседке. Три недели вязких, бесконечных похожих друг на друга дней. Дождливых, серых, пропитанных молчанием. Я просыпалась в своей комнате под балдахином, завтракала в одиночестве, пыталась читать дневник отца — и снова, и снова спотыкалась о его слова: «Не доверяй никому из Штормовых». Артём держался на расстоянии, и я его за это почти ненавидела. Почти — потому что вместе с обидой приходило воспоминание о его губах на моих, о его пальцах на моём бедре, о том, как он посмотрел на меня, прежде чем уйти. Как будто я была для него не просто фиктивной женой, а чем-то бо́льшим. И он сам этого испугался.

На третий день я сидела в гостиной, когда в дверь постучали. Это был Олег — бывший спецназовец, который теперь, по приказу Артёма, дежурил в доме практически круглосуточно. Я успела привыкнуть к его молчаливому присутствию, к тому, как он возникал в самый неожиданный момент — у дверей в сад, на лестнице, у камина. Высокий, сухощавый, с коротко стриженными русыми волосами и внимательными серыми глазами, которые ничего не упускали. Он двигался с той особой, хищной плавностью, которая выдаёт профессионала. Сегодня он был в тёмной водолазке и свободных брюках, на поясе — кобура, которую он обычно прятал под пиджаком.

— Анна Сергеевна, машина подана, — сказал он. — Охрана ждёт у ворот.

Я отложила дневник и встала.

— Спасибо, Олег. Я готова.

Сегодня был день, когда я должна была вырваться из этого мрачного особняка. Мой старый знакомый, архитектор Павел Громов, попросил проконсультировать проект реставрации старого драматического театра в центре города. Я согласилась — отчасти потому, что нуждалась в работе, отчасти потому, что умирала от безделья и тревожных мыслей. Артём, когда я сообщила ему о консультации, нахмурился и долго молчал, прежде чем ответить. Он нехотя разрешил, но с непременными условиями: со мной поедут двое охранников и Олег. Я раздражённо согласилась. Мне надоело быть заложницей в его доме.