Беседка стояла в дальнем углу участка, между голых яблонь, и с каждым шагом к ней моё сердце сжималось всё сильнее. Отец строил её. Я знала это теперь наверняка.

Она была восьмиугольной, с высокой островерхой крышей, которая в одном месте просела, обнажив сломанные стропила. Резные наличники на перилах — тот самый узор, который отец называл «кружевом»: переплетённые листья и цветы, вырезанные вручную. Я провела пальцами по дереву, чувствуя шероховатость, выщербины, следы времени. Где-то в глубине груди поднялась тёплая волна — горечь утраты, смешанная с нежностью. Здесь были его руки. Здесь он стоял, когда был жив.

Внутри беседки пахло старой древесиной и сыростью. По углам висела паутина, на полу лежал слой пыли и сухих листьев. Я медленно обошла помещение, вглядываясь в каждую деталь профессиональным взглядом реставратора. Половицы под ногами поскрипывали — одни громче, другие тише. И одна из них, у дальней стены, не просто скрипела. Она слегка выступала над остальными, и рисунок дерева на ней был стёрт — будто её недавно поддевали.

Я присела на корточки, провела ладонью по доске. Да, точно. Края не совпадают с соседними. Отец всегда говорил: «В каждом доме должен быть секрет. Архитектор обязан оставить после себя загадку». Он обожал тайники. В нашем старом доме было три — я знала о двух. Третий так и не нашла.

Сердце забилось быстрее. Мне нужна была стамеска. Я выпрямилась и решительно направилась обратно в дом.

У дверей чулана, где хранились инструменты, я столкнулась с Артёмом. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и ждал меня. Руки скрещены на груди. Выражение лица — непроницаемое.

— Куда ты собралась в таком виде? — спросил он, окинув взглядом мой свитер, куртку и сумку с кистями.

— В беседку. Хочу начать реставрацию.

Он приподнял бровь.

— Это твоя профессия?

— Да. Я архитектор-реставратор. И я не могу смотреть, как постройка моего отца разрушается.

Последняя фраза вырвалась сама. Я не планировала говорить ему о том, что узнала, — но слово уже упало, и обратно его было не забрать.

Артём ничего не ответил. Он смотрел на меня долго, изучающе, и в его глазах происходила какая-то внутренняя борьба. Затем — неожиданно — он сказал:

— Я помогу.

— Что? — я даже растерялась.

— Ты плохо слышишь? — уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Я помогу. В конце концов, это мой сад. И беседка тоже моя. Будет странно, если я не приложу к этому руку.

Я хотела отказаться — но не нашла причины. Да и не очень-то хотелось, если честно. Поэтому я просто кивнула.

Мы переоделись: он — в старую футболку и потёртые джинсы, я осталась в свитере, но скинула куртку в чулане. Взяли банки с краской, кисти, шпатели. Я незаметно сунула стамеску в карман джинсов — холод металла приятно холодил бедро.

Обратно к беседке шли молча, но это молчание было другим. Не враждебным, а сосредоточенным. Как затишье перед бурей.

Работа захватила меня с головой. Я начала с перил: счищала старую облупившуюся краску шпателем, зашкуривала дерево до гладкости, вдыхала запах скипидара и древесной пыли. Артём забрался на стремянку и возился с карнизом, укрепляя расшатавшиеся доски. Некоторое время мы работали молча, и только шорох шкурки да редкое позвякивание инструментов нарушали тишину.

А потом он вдруг заговорил. Негромко, не глядя на меня, будто обращаясь к дереву, которое шлифовал.

— Моя мать умерла, когда мне было десять. — Его голос звучал ровно, но я слышала, как много усилий ему требуется, чтобы сохранять это спокойствие. — После аварии, в которой пострадала Маша, она так и не оправилась. Отец запретил говорить о ней. Вычеркнул из семейной истории, как вычёркивают ошибку в бухгалтерской книге. Но я помню её. Помню, как она пела нам перед сном. Помню, как плакала по ночам, когда думала, что мы не слышим.

Он замолчал. Рука, державшая шкурку, замерла. Я не двигалась, боясь спугнуть это неожиданное признание.

— Я боюсь стать таким же, как он, — сказал он наконец. — Боюсь, что однажды тоже сяду за руль в ярости и погублю тех, кого люблю. Поэтому я никогда не позволял себе... привязываться.

— Но сейчас? — тихо спросила я.

Он поднял глаза, и в них больше не было льда.

— Сейчас — поздно. Ты уже здесь. И я не знаю, что с этим делать.

Я чуть улыбнулась.

— Может, просто позволить себе?

Он не ответил. Но его ладонь, лежавшая на перилах, медленно накрыла мою.

Солнце, пробившись сквозь серую пелену облаков, залило беседку бледным золотом. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони и почувствовала, как несколько прядей, выбившихся из пучка, прилипли к влажной шее. Свитер, старый и растянутый, то и дело сползал с плеча, и я одёргивала его, ловя на себе его быстрый взгляд.

А потом Артём спустился со стремянки. Стянул рубашку, оставшись в белой футболке, которая обтягивала его плечи и грудь, как вторая кожа. Я невольно задержала взгляд на его руках — сильных, с выступающими венами, с мозолями на ладонях. Руки человека, который привык работать. Не только подписывать бумаги, но и держать что-то тяжелее ручки.

— Тебе не холодно? — спросила я, кивая на его голые руки.

— Я после разминки. А вот ты... — он скользнул взглядом по моему свитеру, — ...укуталась, как капуста.

— Ноябрь на дворе, — парировала я, но под его взглядом вдруг стало жарко, и я, сама не зная зачем, стянула свитер через голову, оставшись в тонкой футболке, заправленной в джинсы. — Так лучше?

Он ничего не ответил. Только смотрел — на мои плечи, на ключицы, на шею, — и в его глазах разгорался тот самый тёмный огонь, который я уже видела однажды. Тишина наполнилась электричеством.

Я отвернулась первой и потянулась к банке с краской, стоявшей на полу между нами. И в тот же миг к ней потянулся он.

Наши пальцы соприкоснулись.

По коже пробежал разряд — острый, горячий. Я замерла, не в силах отстраниться. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и они не спешили убираться. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Голубые радужки потемнели, зрачки расширились — теперь вокруг них остался лишь тонкий ободок. Воздух между нами стал вязким, густым, и дышать сделалось трудно.

Он медленно поднял свободную руку и большим пальцем стёр каплю краски с моей скулы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он задержал палец на секунду дольше, чем требовалось. На одну бесконечную секунду, в течение которой я забыла, как дышать.

И впервые я не отстранилась.

Тогда его ладонь легла на мою щёку, и он наклонился — медленно, давая мне все возможности передумать.

Я не передумала.

Его губы накрыли мои — сначала мягко, почти невесомо, будто он пробовал меня на вкус. Я почувствовала тепло его дыхания, лёгкую шероховатость его губ, исходивший от него запах — древесина, скипидар и что-то ещё, чисто мужское, от чего кружилась голова. Мои ладони сами легли на его плечи, ощущая под тонкой тканью футболки стальные мышцы, напрягшиеся в ответ на прикосновение.

И тогда поцелуй стал глубже. Настойчивее. Его рука скользнула с моей щеки на затылок, пальцы зарылись в волосы, вытаскивая шпильки. Пучок распался, и волосы рассыпались по плечам. Вторая его рука обвила мою талию и притянула меня вплотную, так что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань футболки. Я запустила пальцы в его волосы — они были влажными от испарины, мягкими на ощупь, — и ответила на поцелуй с той же жадностью, что копилась во мне с первой встречи.

Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, и этот звук отозвался во мне острой вспышкой желания, опалившей низ живота. Его пальцы скользнули под мою футболку и сжались на талии, обжигая кожу. Я вздрогнула — не от холода, а от этого прикосновения. Снаружи завывал ветер, швыряя в беседку сухие листья, но здесь, внутри, воздух между нами раскалился до предела. Его ладонь скользнула ниже, за пояс джинсов, и я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как дрожит собственное тело.