К пяти часам вечера левый фланг японской армии был отброшен на четыре версты. Куроки потерял в этот день одиннадцать тысяч человек убитыми, ранеными, пленными. Засулич потерял три тысячи.

Линевич мне в шесть вечера телеграфировал:

«Гродекову хабаровск тчк левый фланг противника разбит тчк куроки отступает на восток тчк ойяма приостановил наступление тчк жду до завтра тчк линевич».

Я прочёл два раза.

Селиванов встал из-за стола. Подошёл к окну.

— Николай Иванович. Это что?

— Это, Андрей Николаевич, у нас перевернулся учебник.

— Совсем?

— Совсем. Завтра, я думаю, мы узнаем, как Ойяма себя поведёт. Если он будет упорствовать, у Линевича будут ещё два-три тяжёлых дня. Если он отступит, война у нас на сухопутном театре фактически выиграна.

Селиванов посмотрел на меня. На лице у него было то выражение, какое у обыкновенно спокойного человека бывает в очень крупные минуты: не радость, а как-то затаённое.

— Николай Иванович. У меня к Вам сегодня вечером личный вопрос.

— Слушаю.

— Я Вам в апреле говорил про мою тетрадь. Я её Вам сегодня вечером покажу. С разрешения Вашего.

— Покажете. Принимаю.

Селиванов кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к карте. Постоял перед ней минут пять. Потом сел за стол, открыл свою тетрадь, ту, что в верхнем правом ящике, и записал короткую строку:

«Ляоян. Десятое августа. Куроки разбит. Это первый русский крупный успех в этой войне».

Закрыл тетрадь. Лёг на диван. Заснул быстро, без сновидений, и проспал четыре часа.

Одиннадцатого августа Ойяма попытался ещё раз. Главный удар у тигрового перевала, по правому флангу нашему. Здесь у Линевича стоял Штакельберг. Штакельберг по моей советской памяти был обыкновенным русским генералом, не блестящим, но добротным. У него в учебнике стояло, что он под Вафангоу в июне четвёртого года проиграл бой, потому что Куропаткин ему не дал резервов. Сейчас, у Линевича под Ляояном, Штакельберг получал резервы и бил с двумя свежими полками.

Бой шёл до семи вечера. Японцы потеряли восемь тысяч. Штакельберг потерял две.

В семь вечера Ойяма приказал прекратить наступление.

К ночи одиннадцатого августа японская армия по всему фронту перешла в оборону.

Линевич мне в одиннадцать вечера телеграфировал:

«Гродекову хабаровск тчк ойяма остановлен тчк по всему фронту противник копает окопы тчк наша линия не сдвинулась тчк потери японцев за шесть дней оцениваем двадцать пять тысяч тчк наши потери двенадцать тысяч тчк ляоян за нами тчк линевич».

Двадцать пять против двенадцати. По нашей с Линевичем хронологии это было превосходное соотношение. Ляоян за нами. Японцы остановлены.

Я прочёл телеграмму.

Селиванов рядом со мной молчал.

Я повернулся к нему.

— Андрей Николаевич. Сегодня у меня к Вам встречный вопрос. Вы мне свою тетрадь покажете завтра. Сегодня я Вам покажу свою.

Селиванов посмотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в глазах появилось что-то долгое.

— Спасибо, Николай Иванович.

Я открыл верхний правый ящик. Достал тетрадь. Положил перед ним.

— Андрей Николаевич. Это записи за три года. Они короткие, простые, без всякой литературы. Это мой счёт. С одной стороны написано «уберёг». С другой стороны написано «не уберёг». В первой колонке у меня сегодня вечером прибавится строка: «Ляоян. Линевич. Двенадцать тысяч против двадцати пяти». Во второй колонке, на отдельной странице, у меня записаны те, кого я не уберёг. Среди них есть Алексеев, эскадра двадцать седьмого января, расстрелянный старик в Чжаогоу, мальчик в Михайло-Семёновской. И там же, на отдельной строке, написано имя, которое Вы прочтёте и не поймёте. Я Вам потом объясню.

Селиванов открыл тетрадь. Долго читал. Я смотрел в окно.

За окном было обыкновенное августовское хабаровское небо, тёмное, с большими звёздами. С реки шёл влажный ветер.

Селиванов закрыл тетрадь. Положил её на стол. Поднял глаза.

— Николай Иванович. Имя, которое я не понимаю, это Григорий Распутин?

Я посмотрел на него.

У меня внутри что-то ёкнуло. Я в эту тетрадь Распутина записал ещё в феврале, после того как Гольдман прислал мне записку «больше не приедет». Я её Селиванову не показывал. Но Селиванов её прочёл сейчас. И понял, кто это.

— Андрей Николаевич. Откуда Вы знаете это имя?

Селиванов помолчал.

— Николай Иванович. Я Гольдману с осени позапрошлого года пересылаю Ваши деньги в Петербург. У меня по этой переписке набирается своё. Я обыкновенно в чужие письма не лезу. Но имя «Григорий Ефимович Распутин» у меня в переписке мелькало два раза. Один раз в письме Гольдмана к Вам в декабре. Второй раз в Вашем письме в январе. Я тогда отметил себе, что это какой-то человек, о котором у Вас с Гольдманом частное дело. Сейчас я Ваше имя в тетради прочитал, в разделе «не уберёг». Я сложил.

Я долго смотрел на Селиванова.

Это был тот человек, который у меня вёл шифры и переписку. Я ему доверял абсолютно. Но я ему до сих пор не показывал ту часть моей жизни, в которой я работал по гольдмановской линии. Я полагал, что это лучше держать у себя одному. А оказалось, что Селиванов всё это время это видел, складывал, и держал у себя про себя.

Это меня не испугало. Это меня тронуло.

— Андрей Николаевич. Я Вам сейчас один вопрос задам. Вы на него отвечайте только если хотите.

— Слушаю.

— Что Вы думаете об этом эпизоде?

Селиванов долго молчал.

— Николай Иванович. Я думаю, что Вы поступили правильно. И я думаю, что Вы поступили тяжело. Это два разных суждения, и они оба у меня в голове сейчас стоят рядом.

— Спасибо.

— Я Вам ещё одно скажу. Если у Вас в будущем будут подобные решения, и Вам нужно будет с кем-то их обсудить вне Гольдмана, я готов. Я не знаю, насколько я Вам в этом буду полезен. Но я готов.

Я посмотрел на него.

— Андрей Николаевич. Спасибо. Я Вам это запомню.

Мы пожали руки. Селиванов забрал тетрадь, прочёл её ещё раз внимательно, всю, от первой страницы до последней. Это заняло у него час. Я сидел в кресле у окна и смотрел в темноту.

Когда он закончил, он положил тетрадь обратно в ящик. Кивнул.

— Николай Иванович. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Андрей Николаевич.

Он вышел.

Я ещё долго сидел у окна. Думал.

У меня сегодня случился Ляоян. Не моими руками. Линевичевыми. Селивановскими. Штакельберговыми. Засуличевыми. Но без меня этого Ляояна бы не было, потому что без меня Линевич бы не получил тех писем за три года, в которых я ему расписывал манёвры будущего сражения. Я в этой победе участвовал, и я её сейчас принимал не как свою, а как нашу общую.

И у меня сегодня же случился разговор с Селивановым про Распутина. Я ему отдал самое тяжёлое, что у меня в этой жизни лежало на совести. Он принял. Не оправдал, не осудил, а принял. Сказал: «правильно и тяжело».

Это был день, в который я в этой жизни сделал второй большой шаг к свободе. Первый был с Татьяной Ивановной в Артуре, когда она сказала «живи». Второй был сегодня с Селивановым, когда он сказал «правильно и тяжело».

Я подумал, что у меня сегодня вечером счёт в моей внутренней книге стал ровный. С одной стороны Ляоян. С другой Распутин. Они уравновесили друг друга не по моральному весу, а по чему-то другому. По тому, что обе записи в этой тетради теперь не только мои. Они теперь известны Селиванову. У меня внутри полегчало.

Я лёг спать. Заснул быстро.

Утром двенадцатого августа мне принесли две телеграммы.

Первая, обычная служебная, от Линевича: «Гродекову хабаровск тчк ойяма за ночь отвёл восточную колонну за тигровый перевал тчк его потери за шесть дней по уточнённым данным двадцать семь тысяч тчк наши потери тринадцать тысяч тчк ляоянское сражение мы выиграли тчк линевич».

Вторая, частная, от Куропаткина из Петербурга: «Дорогой Николай Иванович тчк сегодня в восемь утра государь принял меня по моему ходатайству тчк я доложил о ляоянском сражении тчк государь долго молчал тчк потом сказал передайте Николаю Ивановичу мою благодарность тчк скажите ему я знал что он не подведёт тчк куропаткин».