В постскриптуме Гольдман писал: «Тот человек, о котором Вы спрашивали, в нынешнем своём положении принял бы любую серьёзную помощь от человека, которого считал бы товарищем. Если у Вас будет в этом отношении желание, дайте знать, я устрою канал. По обыкновенным предосторожностям».

Я письмо прочёл. Подумал. Не сразу ответил.

Потом подумал ещё. Сел вечером после ужина, попросил Артемия принести самовар, отослал всех из кабинета.

И написал Гольдману ответ.

Письмо было короткое. Я в нём писал, что желания такого у меня есть, и что я бы хотел через надёжное лицо передать тому человеку небольшую сумму в качестве вспоможения от приамурского частного жителя, сочувствующего изданию русской мысли за границей. Сумма, я писал, тысяча рублей золотом, отправлю обыкновенным частным переводом через банк, по адресу, который Гольдман укажет. Я просил, чтобы тому человеку при передаче не называли моего имени и не пытались его раскрыть; пусть это будет от анонимного жителя края, и пусть тот человек примет это с спокойной совестью, потому что деньги мои личные, не из казны.

В конце я добавил одну строку.

«Хаим Аронович. Я Вам признаюсь, что у меня к тому человеку есть много вопросов, и есть, я думаю, и какое-то будущее, в котором эти вопросы будут разрешены. Но сейчас на это будущее ещё рано. Сейчас обыкновенное вспоможение. Если он спросит, откуда деньги, скажите ему так: от старого русского человека, который читал его работы и считает, что Россия в нынешнем своём положении нуждается в людях, пишущих ясно».

Запечатал. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Это было у меня впервые. Я в моей советской жизни тысячу раз слышал от младших коллег и читал в журналах, что Ленин в эмиграции жил бедно. Я этому не придавал особого значения, потому что для нас Ленин в тысяча девятьсот четвёртом году был не голодающий эмигрант, а гранитный памятник на площади. А сейчас я неожиданно понял, что в обыкновенной жизни сорока четырёхлетний мужчина в Женеве в начале лета девятьсот четвёртого года имеет головные боли, бессонницу, долги по типографии и жену, которая его выхаживает. И что я этому мужчине могу помочь обыкновенным русским частным переводом на тысячу рублей.

Это была у меня моя первая, ещё неосознанная, точка соприкосновения с моей будущей партией. Не идейная, не теоретическая, а простая бытовая. Я ему деньги дал.

В августе всё началось.

Шестого августа японцы перешли в общее наступление на ляоянские позиции. У Ойямы под рукой было сто двадцать пять тысяч штыков, три полевые армии. Куроки с востока, Оку с юга, Нодзу с юго-востока. Они шли с разных направлений и должны были к десятому числу сойтись у Ляояна, чтобы сдавить русскую группировку с трёх сторон.

Линевич это всё знал заранее. Я ему в июле пересылал свои соображения, и он на основе своих собственных разведданных довёл их до точного оперативного плана. У него под Ляояном было сто восемнадцать тысяч, развёрнутые в три эшелона. Первый эшелон, передовое охранение, у самых позиций японцев, на расстоянии двух-трёх верст от их исходных рубежей. Задача: вести изматывающие бои, нанести потери, постепенно отходить. Второй эшелон, главные силы, в укреплённых позициях вокруг Ляояна; здесь стояли семьдесят тысяч. Задача: держать. Третий эшелон, резерв, в самом Ляояне и за городом, тридцать тысяч. Задача: на четвёртый день боя контратаковать в том направлении, где обнаружится у противника истощение.

Это был не куропаткинский план. Куропаткин в моей советской памяти держал войска жёстко, выводил из боя при первой возможности, оберегал силы. Это, может быть, было разумно с точки зрения «спасения армии», но в результате он войну проиграл. Линевич у меня держал по другой логике: сначала измотать, потом удержать, потом контратаковать.

Я в Хабаровске в эти дни не выходил из кабинета.

У меня на стене висела большая карта Маньчжурии, на которой я каждый вечер красными и синими карандашами наносил последнюю обстановку по телеграммам Линевича. Селиванов сидел со мной. Будберг подавал телеграммы. Северцов читал вслух, если у меня глаза от усталости начинали слезиться. Артемий приносил чай и забирал пустые стаканы.

Это была у меня привычка с моей первой жизни. Когда у меня в академии в восемьдесят шестом году шла большая учебная стратегическая игра, я её вёл точно так же: с картой на стене, с цветными карандашами, с молчаливыми наблюдателями за плечом. Сейчас у меня шла не игра. Сейчас у меня шла моя война, моя единственная попытка переписать одну страницу учебника. Но навык остался тот же.

Шестого августа Линевич мне телеграфировал в четыре пополудни:

«Хабаровск Гродекову тчк сегодня шестого августа в шесть утра противник перешёл в наступление по всему фронту тчк наша передовая полоса ведёт бой по плану тчк потери незначительны тчк отход начинается завтра тчк линевич».

Седьмого августа:

«Передовая отошла на вторую линию в порядке тчк потери четыреста убитыми ранеными пропавшими тчк противник продвинулся четыре версты тчк потери его по оценке две тысячи тчк главная позиция держит тчк линевич».

Восьмого:

«Бой по всему фронту тчк противник нажимает на правом фланге у тигрового перевала тчк держим тчк левый фланг засулич отбил три атаки тчк ойяма потерял по нашим оценкам пять тысяч тчк наши потери тысяча двести тчк линевич».

Девятого утром:

«Восточная колонна куроки попыталась обойти нас севером по сопочной местности тчк наш правый фланг развернул резерв одного полка тчк бой продолжается тчк линевич».

Я читал телеграммы по три раза каждую. На карте передвигал карандаши. Селиванов рядом со мной молчал. У него у самого было выражение лица, какое у обыкновенно сдержанного человека бывает в крупные минуты: не торжественное, не нервное, а внутренне натянутое.

Девятого вечером я сел писать Линевичу ответ. Это была единственная телеграмма, какую я ему за все четыре дня сражения отправил.

«Линевичу харбин тчк николай петрович тчк не отступайте тчк завтра по моим расчётам у японцев будет тот четвёртый день о котором мы с вами говорили в феврале тчк держитесь тчк гродеков».

Отправил. Запил холодной водой. Лёг на диван в кабинете. Северцов накрыл меня пледом. Я закрыл глаза.

Спал плохо. К утру десятого встал, умылся, спустился к завтраку. Кречетов уже сидел в столовой. Он за эти дни приходил ко мне каждое утро без всякого предлога, обыкновенно пил чай и смотрел на меня. Я понимал, что он смотрит на меня по своему врачебному долгу. Я не возражал. Я ему это позволял.

— Дмитрий Львович. Кофе у Вас?

— Кофе у меня.

— Как Вы там в лазарете?

— Лазарет работает. Раненых пока меньше, чем мы ждали. Видно, Линевич бережёт людей.

— Видно.

— Николай Иванович. У Вас под глазами мешки.

— Я знаю, Дмитрий Львович.

— Я Вам сегодня в обед намеряю пульс.

— Намеряете.

— И ещё одно. Я бы Вам в эти дни просил не выходить на службу после восьми вечера. Утром можете в шесть, в семь. После восьми вечера в кабинет не ходите.

— Хорошо.

Я допил кофе. Поднялся в кабинет. Селиванов уже сидел перед картой. На столе лежала ночная телеграмма от Линевича.

«Гродекову хабаровск тчк ночь прошла относительно спокойно тчк противник перегруппировывается тчк готовится главный удар видимо на левом фланге засулича тчк наш резерв подтянут к ляояну на дистанцию час марша тчк я выдвинул засуличу четыре дополнительных полка из второго эшелона тчк ваше указание получил тчк линевич».

Я кивнул. Сел. Карандаш в руке.

Десятого августа главный удар японцев был на левом фланге, у Куропаткинского редута (название было обыкновенное русское, не куропаткинское по фамилии нашего министра, а по обыкновенной казачьей привычке давать редутам родные имена). Засулич против Куроки. Бой шёл с шести утра до часу пополудни. Засулич отбил пять атак. На пятой атаке у японцев в линии появились видимые перебои: пехота шла без обычной плотности, артиллерия била мимо, командиры отдельных частей теряли управление. Линевич передал в час пополудни приказ: резерв в составе двух кавалерийских бригад и пяти пехотных полков переходит к контратаке на левом фланге.