— Здравствуй, лев.

И поднялся к себе в кабинет.

В кабинете было всё как было. Стол. Чернильница. Тетрадь в обыкновенном месте в верхнем правом ящике. Книги на полках. На столе три аккуратные стопки бумаг от Соломина, отсортированные по срочности.

Я сел. Открыл первую стопку.

С этого момента моя обыкновенная служба возобновилась.

Май и июнь тысяча девятьсот четвёртого года прошли по плану.

В Маньчжурии Линевич наращивал корпус. К концу мая у него под Ляояном стояло пятьдесят две тысячи человек. К концу июня шестьдесят восемь. Резервы шли непрерывно по Транссибу. Японцы за это время медленно, осторожно подтягивали к Фынхуанчену свои силы и двигались на Цзиньчжоу, чтобы перерезать сухопутную связь Артура с Маньчжурией. Это в моей памяти у них получилось двадцать шестого мая. В этой жизни тоже получилось, того же числа. Цзиньчжоу мы потеряли, как по учебнику, потому что туда у Линевича у меня не было резерва, который мог бы держать. Артур оказался отрезан от Линевича сухопутно.

Но в этой жизни у нас работал альтернативный канал. Через Чичагова во Владивостоке. С мая в Чичаговском хозяйстве были два транспорта, которые ходили обыкновенными рейсами в Шанхай через нейтральные воды, и из Шанхая в Дальний (пока Дальний у нас, до начала июня), а потом в Артур по морю под прикрытием миноносцев Иессена. Через этот канал в Артур уходили лекарства, патроны, и, что особенно важно, почта. Кондратенко с Шварцем работали по графику. Форт номер два был переделан к концу апреля, как и обещали. К июлю на восточном фронте уже стояли три батареи с новыми проволочными заграждениями.

В Артуре жил и работал Макаров. По моим сведениям через Витгефта (который, кстати, остался; Алексеев его убирать не стал, видно, понял, что Макаров без Витгефта не работает) у Макарова за май было два крупных выхода эскадры в море. Один учебный, в Жёлтое море, на сорок миль, с возвращением. Второй боевой, для перехвата японского транспортного отряда у острова Эллиот; перехват не удался, японцы ушли, но эскадра прошла без потерь, тральщики работали.

Это были небывалые вещи для русского флота. Эскадра ходила в море и возвращалась.

В июне у Макарова случилась обыкновенная японская атака брандерами на вход в гавань. Это в моей памяти было в феврале и в мае, и оба раза японцы потерпели неудачу. В этой жизни тоже не получилось. Брандеры были потоплены береговыми батареями, ход в гавань не закрыт. Это не моя заслуга. Это обыкновенная работа береговой обороны, которая у нас и в той жизни была на уровне.

В Петербурге было сложнее.

Государь в начале мая всё-таки вызвал к себе Куропаткина и предложил ему выехать на фронт лично, оставив пост военного министра на временное замещение. Это была та точка, в которую я сильнее всего пытался не дать прийти. Куропаткин у себя в Петербурге был обыкновенный сдерживающий груз, и без него у безобразовской партии не было бы никаких ограничений.

Куропаткин, по моим сведениям через Селиванова, у государя взял паузу. Сказал, что обсудит с государыней-матерью. Сказал, что ему нужно неделю на размышление. Государь согласился.

В эту неделю в Петербург полетели мои телеграммы и письма. Селиванову обыкновенным частным образом, чтобы он Куропаткину их пересылал как от меня. Куропаткину лично, минуя Селиванова, по дипломатической линии. Витте отдельной запиской с просьбой использовать своё влияние на государя через государыню-мать (Витте с государыней-матерью был в обыкновенно дружеских отношениях, она его уважала со времён девяностых годов). Гольдману в Петербург, чтобы через его сеть у нескольких лиц, обыкновенно бывавших при дворе, прошёл слух, что Куропаткин крайне нужен в Петербурге для удержания безобразовской партии от опасных шагов.

Это была обыкновенная аппаратная работа. Грязная. Я в моей советской жизни такой не любил. Здесь делал. Без неё я бы не имел Куропаткина в Петербурге.

Куропаткин через неделю отказался от выезда.

Государь принял отказ. Видимо, ему слух уже дошёл, и государыня-мать на него надавила, и сам Куропаткин у него сказал, что он на фронте не нужен, потому что у Линевича корпус работает по плану. Государь нехотя, но согласился.

Я получил это в обыкновенной телеграмме от Куропаткина: «Дорогой Николай Иванович. Я остаюсь. Государь дал согласие. Спасибо за Ваши соображения. Куропаткин».

Я прочёл телеграмму. Сжёг.

И записал в тетради короткой строкой: «Куропаткин в Петербурге остался. Май четвёртого года. Это большая победа».

Это была крупная победа. Она в учебниках не будет никогда ни одной строки. Но у меня в моей внутренней расчётной книге она стояла выше многих других. Без Куропаткина в Петербурге наша кампания за лето и осень сложилась бы в обыкновенный учебник. С Куропаткиным в Петербурге она имеет шанс сложиться иначе.

К середине июня мне пришло ответное письмо от государя на моё харбинское письмо о Кондратенко.

Оно лежало в обыкновенном конверте серой бумаги, с собственноручной надписью «Николаю Ивановичу Гродекову, в собственные руки». Артемий принёс его утром, с почтой.

Я открыл, прочёл.

«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше письмо о Кондратенко. Я его прочёл два раза. Я понял Вас. Я Кондратенко запомнил. Я Вас за Ваше письмо благодарю. Государь мой посоветовал мне, чтобы я Вам отвечал лично, поскольку Ваше письмо было обращено лично. Я отвечаю. Я хочу Вам сказать одно. У меня в моём положении бывают дни, в которые я не знаю, кому верить. В такие дни я открываю шкаф, где у меня лежат Ваши письма за три года, и я их перечитываю. Они мне в эти дни помогают. Я Вам за них тоже благодарен. Берегите себя в Хабаровске, и кланяйтесь от меня Кондратенко, когда будете ему писать. Я Вас обнимаю. Николай».

Я прочёл три раза.

У меня в груди заскребло.

Это был мой государь. Тот самый, нерешительный, набожный, с грустными глазами, обыкновенно неспособный к большому делу в большом масштабе. И одновременно человек, у которого в шкафу лежали мои письма за три года, и который их перечитывал в трудные дни.

Я подумал, что у меня впервые за три года в этой жизни появилось чувство, какого у меня раньше не было.

Я к этому человеку привязался.

Я к нему относился не как к фигуре, на которой я отрабатываю свою комбинацию. А как к человеку, к которому у меня выработалось обыкновенное человеческое отношение. С его собственными слабостями. С его собственной нерешительностью. С его собственным, обыкновенно невидимым, желанием быть хорошим.

Это меня не отвлекало от плана. План оставался. Через восемь лет манифест об отречении от власти. Через восемь лет он перестанет править. Через восемь лет он останется на престоле, но снимет с себя это бремя самодержавия.

Но теперь у меня к этому плану прибавилось что-то ещё. Я к нему относился не как к политической операции. Я к нему относился как к освобождению. Я этого человека освобожу. От того, что ему не по силам. От того, что его медленно съедает.

Это было другое отношение. И с ним план становился не комбинацией, а спасением.

Я отложил письмо. Подошёл к окну.

За окном был июньский Хабаровск. Тёплый. С зелёными яблонями в саду у соседнего дома. С криками воробьёв на крыше. С пароходным гудком от пристани. С обыкновенной жизнью, которая шла своим чередом, не зная, что у меня в кабинете сейчас лежит письмо государя императора, и не зная, что я в этом письме прочёл.

Я подумал, что у меня впереди Ляоян.

В моей советской памяти Ляоянское сражение случилось с семнадцатого августа по двадцать первое августа тысяча девятьсот четвёртого года. По старому стилю с четвёртого по восьмое. Куропаткин против Ойямы. Шесть дней боёв. И на седьмой день Куропаткин отвёл армию. Из обыкновенной для русского начальника осторожности, не доверявшей собственным силам.

В этой жизни у меня другой расклад. Куропаткин в Петербурге. На фронте Линевич. Линевич не отступит.

К августу у Линевича под Ляояном будет сто двадцать тысяч в порядке. Против, может быть, ста тридцати у Ойямы. Японцы будут атаковать. Линевич будет держать. Я ему в письмах, которые ему отправлял через май и июнь, осторожно намекал, что на четвёртый день боя у японцев обыкновенно кончается наступательный запас, и что если в этот момент не отступать, а контратаковать, то Ойяма сам отойдёт.