Сегодня было двадцатое. Через четыре дня разрыв. Через семь атака.

Я этого не мог никому сказать. Я этого никогда никому не говорил. Селиванов догадывался: Селиванов за три года у меня научился ориентироваться по моим глазам без слов. Чичагов тоже знал без слов. Куропаткин, может быть, тоже знал. Государь нет.

Я встал. Подошёл к окну. За окном стояла синеватая, морозная, звёздная, рассветная темень.

Сказал тихо самому себе:

— Ну, голубчик. Подъём.

И пошёл одеваться.

Селиванов пришёл без четверти девять. Он в эту неделю приходил каждое утро. Мы с ним без обиняков переписывали подробности.

— Доброе утро, Николай Иванович.

— Доброе, Андрей Николаевич. Что у Вас?

— Чичагов телеграфировал ночью.

— Где?

Селиванов положил передо мной лист.

«Хабаровск ген-губ. От В-Жатока Чичагова, девятнадцатого января, через коммерческий кабель Шанхай. По сообщению консула в Нагасаки от семнадцатого, а также по подтверждённым наблюдениям наших от восемнадцатого, японская соединённая эскадра в составе шести броненосных и восьми крейсеров, плюс приданные миноносные дивизионы, оставила Сасебо девятнадцатого, направление север-северо-запад. Учений не объявлено. Выход в боевом ордере. Жду первых сообщений в течение трёх-четырёх дней. Чичагов».

Я перечитал. Положил.

— Андрей Николаевич. Это оно.

— Я тоже думаю. Что будем делать?

— Делайте то, о чём мы с Вами договорились. По «жёлтому» сценарию. Без объявления.

«Жёлтый» сценарий был моей идеей, которую мы с Селивановым отрабатывали с прошлой осени. Полная мобилизационная готовность без формального объявления мобилизации. Войска в казармах по боевому расписанию. Лошади у коновязей. Запасы на руках, не на складах. Связь на постоянном дежурстве. Резервы выдвинуты в исходное. Но никаких публичных мобилизационных объявлений, никаких слов «мобилизация», никаких телеграмм обыкновенными каналами. Всё через наш внутренний шифр.

— Понял, Николай Иванович. Запускаю.

— И, Андрей Николаевич. Линевичу, Зарубину, Чичагову телеграфируйте в нашем шифре то же самое. По «жёлтому».

— Слушаюсь.

Селиванов собрался уходить. Я его остановил.

— Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо Вам.

Он посмотрел на меня внимательно. Молча наклонил голову. Вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. За окном медленно, плавно, без особой спешки занимался серый утренний свет над Хабаровском.

Снаружи для обыкновенного глаза ничего не происходило. Внутри, за серыми стенами штаба, в кабинете Селиванова, у телеграфного аппарата, у дежурного, началась машина.

Я подвинул к себе обыкновенную утреннюю почту. Прошения, представления, рапорты, донесения. Я стал их обычным порядком разбирать.

Это было единственное, что я теперь мог делать. Машина работала без меня. Моё дело было сидеть в кабинете и отвечать на представление старшего урядника Карпова о пенсии его покойного отца, и на донесение пристава Никольского о драке у трактира Богомолова, и на справку переселенческого управления о выделении земли крестьянам, переселяющимся в Виноградовку.

Это было единственное, что я мог делать.

И я это делал.

Двадцать четвёртого января, в половине третьего пополудни, пришла телеграмма из Петербурга.

Соломин принёс её лично, не отправляя с курьером. Лицо у него было серое.

— Николай Иванович.

— Давайте.

Я взял лист.

«Хабаровск, генерал-губернатору. Извещаю: двадцать четвёртого января, в полдень по петербургскому времени, японский посланник в Петербурге, барон Курино, передал ноту о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией. Подробности в дополнительной депеше. Куропаткин».

Я положил телеграмму на стол.

Соломин стоял у двери. Не уходил.

— Григорий Афанасьевич.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Селиванова ко мне. Будберга ко мне. Северцова ко мне. И на телеграф депешу Чичагову, Линевичу, Зарубину, текст один: «Двадцать четвёртого января разрыв. Действовать по красному». На обыкновенном языке, без шифра. Сейчас это уже не имеет смысла скрывать.

— Слушаюсь.

— И, Григорий Афанасьевич.

— Слушаю.

— Вы сегодня ночуйте в канцелярии. Не дома. Здесь.

— Я это понимал, Николай Иванович. Я на этот случай взял у Феодосии Сергеевны узелок с переменой белья. Он у меня внизу.

Я улыбнулся впервые с утра.

— Голубчик Григорий Афанасьевич. Что бы я без Вас делал.

— Делали бы, Николай Иванович. Делали бы. Только медленнее.

Он поклонился, вышел.

Через двадцать минут все были у меня. Селиванов в полевой походной форме. Будберг со своим обыкновенным собранным серьёзным лицом, в котором сегодня за обыкновенной серьёзностью стояло что-то детское, как у молодых офицеров перед первой кампанией. Северцов без тетради. Это у него в первый раз за три года, что он пришёл без тетради. Он её оставил на своём столе нарочно. Он этого мне не стал объяснять. Я это понял без объяснения. Сегодня он не пишет. Сегодня он рядом.

— Господа.

(Я никогда раньше не обращался к моему узкому кругу словом «господа». Это было впервые. Это было для серьёзности момента.)

— Двадцать четвёртого января Япония разорвала с нами дипломатические отношения. Война будет. Не сегодня, завтра. Может, через два дня. Может, через три. Не позже.

(Пауза.)

— Андрей Николаевич переходит на красный сценарий со всеми войсками округа. Запускает мобилизацию формально. Объявление выйдет приказом по округу за моей подписью сегодня же до конца дня. Линевичу, Чичагову, Зарубину отдельно, телеграммы уже пошли. Резерв на Ялу выдвигается в позиции сегодня ночью. Курьерский путь становится на постоянное обслуживание с этого часа.

(Пауза.)

— Алексей Павлович Будберг.

— Слушаю, Николай Иванович.

— На Вас связь. Вы за телеграфом лично. С каждой пришедшей телеграммой, независимо от часа, приходите ко мне. Если я сплю, будите. Спать Вы теперь будете в приёмной на диване. Артемий постелит. Это на ближайшие недели.

— Слушаюсь.

— Сергей Андреевич.

— Слушаю.

— Вы сейчас отдельной задачи не имеете. Будете со мной. На Вас два дела. Первое: все письма частные, неслужебные, что будут приходить обыкновенной почтой, Вы мне отбираете отдельно. Я на них буду отвечать особо. Второе: Вы сейчас пишете Воронину Якову Тимофеевичу частное письмо с приглашением переехать в губернаторский дом на время особой обстановки. У него здоровье слабое, я за него отвечаю.

— Слушаюсь.

— Идите все.

Они встали. Поклонились. Стали выходить.

Северцов у двери задержался.

— Николай Иванович.

— Слушаю, Сергей Андреевич.

— Я не за тем, чтобы задержать. Я только спросить. У Вас в эту минуту что на сердце лежит?

Я посмотрел на него.

— Сергей Андреевич. На сердце у меня на этой минуте лежит одно. Что мы три года над этим работали. Что мы приготовились настолько, насколько мы могли. И что теперь нам это пройти. Каждому свой кусок. Вам Ваш. Мне мой.

Он кивнул. Поклонился. Вышел.

Я остался один.

Подошёл к окну.

В окне стоял обыкновенный хабаровский зимний день. Солнце низкое над сопками за Амуром, длинные голубоватые тени от телеграфных столбов на снегу.

Через три дня у нас будет война.

И у меня внутри было спокойно. Не от того, что я её не боялся. От того, что я её давно ждал. Три года ждал. И за эти три года я научился ждать её без надрыва. Как старый солдат ждёт наряда, на который он давно записан.

Двадцать шестого января у меня был обыкновенный день.

Никаких особенных известий. Никаких телеграмм, кроме обыкновенных. Селиванов вечером зашёл на четверть часа, доложил, что мобилизация идёт без сбоев, по графику. Резерв на Ялу в полном выдвижении. Чичагов из Владивостока донёс, что Владивостокский отряд в боевом состоянии, потерь нет, наблюдательные посты несут службу в усиленном режиме.

Из Артура Алексеев донёс обыкновенным порядком: ничего особенного. Эскадра на внешнем рейде. Корабли в обыкновенной кампании.