У дальней стены, рядом с информационным табло, которое обычно показывало расписание консультаций, стоял транспарант. Огромный, на всю стену, напечатанный на глянцевом баннере с фотографиями: улыбающиеся лица, белоснежные интерьеры, сияющее оборудование. Текст — крупными золотыми буквами:

«ДИАГНОСТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ФОН ШТАЛЬБЕРГА. ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ! Бесплатная первичная диагностика. Консультация ведущих специалистов. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!»

Ниже, буквами помельче, но всё равно читаемыми: «Инвестиционный проект барона Ульриха фон Штальберга. Медицина мирового уровня в сердце Мурома».

Вероника смотрела на транспарант, и в её голове медленно, как проявляющийся рентгеновский снимок, складывалась картина.

Илья уехал. И барон развернулся.

В углу холла мелькнула камера. Не одна — три. Журналисты. Мужчина с микрофоном записывал стендап на фоне толпы, оператор снимал очередь, женщина в деловом костюме фотографировала транспарант на телефон.

У входа в коридор, ведущий к кабинетам, стоял Глеб Тарасов и орал. Перед ним стояли двое мужчин в пиджаках. Не медики, скорее менеджеры или организаторы. И пытались что-то объяснить, но Тарасов слушать не собирался.

— Какого чёрта! — доносилось до них обрывками, сквозь гул толпы. — Кто вас сюда пустил⁈ Это медицинское учреждение, а не торговый центр! У нас оборудование за миллионы, пациенты в палатах, а вы тут цирк устроили!

Один из менеджеров попытался вставить слово, но Тарасов рубанул рукой воздух, и тот замолк.

По коридору, прижимаясь к стене, пробирался Коровин. Он мягко, но настойчиво пытался оттеснить группу людей, которые перепутали вход в диагностический кабинет с входом в процедурную и теперь толпились у двери, из-за которой доносился писк аппаратуры.

Дверь кабинета Зиновьевой была за

перта. На ней висел листок бумаги, на котором крупным почерком было написано: «НЕ СТУЧАТЬ. УШЛА НА ОБЕД. ВЕРНУСЬ НИКОГДА».

Шаповалов стоял на границе перехода и смотрел на всё это. Его лицо, минуту назад мягкое и открытое, стало каменным. Челюсть выдвинулась вперёд. Глаза превратились в два хирургических зажима.

— Что здесь, мать вашу, происходит⁈ — произнёс он.

Негромко. Но так, что ближайшие десять человек обернулись.

Шаповалов не стал ждать ответа на собственный вопрос.

Вероника видела, как он перестроился. Секунду назад перед ней стоял усталый немолодой хирург, который рассказывал про ужин с сыном и пил чай из мутноватой чашки.

Теперь перед ней стоял заведующий хирургией.

Он набрал в грудь воздух и рявкнул.

— А ну, ТИХО!

Голос ударил по стеклянному холлу, как пушечный выстрел. Вероника сама вздрогнула, хотя стояла рядом и должна была быть готова.

В холле повисла тишина. Журналист с микрофоном осекся на полуслове и опустил руку. Бабушка у стойки замерла с номерком в поднятой руке. Мужчина, который секунду назад тыкал пальцем в медсестру, отступил на шаг и спрятал руки за спину.

Даже Тарасов, который ругался с менеджерами у входа в коридор, обернулся, и на его багровом от злости лице промелькнуло что-то похожее на облегчение — наконец-то, кавалерия подоспела.

Шаповалов быстрым шагом пересёк холл и подошёл к стойке регистрации. Руки в карманах халата, спина прямая, подбородок чуть приподнят.

Возле стойки стоял растерянный мужчина в хорошем тёмном костюме и с бейджем на лацкане, на котором было написано что-то про «координатора мероприятия».

Шаповалов не стал с ним разговаривать. Он просто отодвинул его плечом. Не грубо, но уверенно, и наклонился к двум медсёстрам за стойкой.

Девочки были бледные, с красными пятнами на щеках и дрожащими руками.

— Девочки, — голос Шаповалова стал спокойным. — Стоп машина. Журналы записи закрыть. Никаких новых талонов не выдавать.

Марина нервно кивнула и потянулась к компьютеру. Катя выдохнула — с таким облегчением, что Вероника почувствовала его на расстоянии.

Шаповалов развернулся к Семёну, который топтался рядом, переводя дыхание и нервно оглядываясь на толпу. Молча вытащил из нагрудного кармана Семёна стетоскоп, убрал его в карман халата, а вместо него впихнул Семёну в руки планшет со стойки регистрации.

— Величко, — сказал он тоном, не допускающим переспроса. — Вместе с Коровиным — на фильтр. Быстрый триаж. Температура, давление, острая боль — тех налево, в смотровые. Все остальные, кто пришёл поглазеть на красивые стены и сдать анализы «просто так», — направо, в зал ожидания. Будут сидеть, пока мы не разберёмся. Если кто-то начнёт скандалить — зовите охрану, не геройствуйте. Ясно?

— Ясно, Игорь Степанович, — Семён судорожно кивнул, поправил съехавший халат и бросился в толпу. Вероника видела, как он на ходу выцепил взглядом седую макушку Коровина у дальней стены, махнул ему рукой и двинулся к первой группе людей, сидевших на дизайнерских диванах. Планшет он держал перед собой, как полицейский держит удостоверение, — неосознанно, но это работало: люди поднимали глаза и начинали отвечать на вопросы.

Шаповалов повернулся к Веронике. Она стояла у входа, сжимая холщовую сумку, и чувствовала, как горят щёки, не от смущения, от злости.

— Пошли, — сказал Шаповалов, кивая на лестницу. — Наверх. Будем лечить инвестора от жадности.

Они направились к лестнице, ведущей на второй этаж, в административный блок. У подножия стоял охранник — молодой парень в чёрной форме с рацией на плече, — и Вероника заметила, как он посмотрел на лицо Шаповалова и молча отступил в сторону, даже не спросив пропуск.

Шаповалов не стал стучать.

Он открыл дверь кабинета фон Штальберга одним движением, уверенно, как открывают двери в палату, где пора менять капельницу — без церемоний и без извинений. Вероника зашла следом.

Кабинет выглядел так, как должен выглядеть кабинет человека, который только что запустил масштабную маркетинговую кампанию и наслаждается результатом. На массивном дубовом столе — идеальный порядок: стопка договоров в кожаной папке, блокнот с пометками, чашка эспрессо, от которой поднимался тонкий завиток пара. Панорамное окно за спиной барона выходило на территорию больницы, и сквозь стекло было видно парковку, на которой машин стояло втрое больше обычного.

Барон Ульрих фон Штальберг сидел в кожаном кресле, откинувшись назад, и потирал руки. Он выглядел абсолютно довольным.

Когда дверь распахнулась, он поднял голову и посмотрел на вошедших. Если вторжение его и смутило, то он этого не показа.

— Игорь Степанович, — произнёс он приветливо. — Вероника. Какой приятный сюрприз. Эспрессо?

Вероника сделала шаг вперёд, подошла к столу и с силой поставила свою холщовую сумку на край столешницы. Кружка Ильи внутри глухо звякнула о папку с документами, и звук этот получился неожиданно громким в тишине кабинета.

— Что вы устроили, Ульрих Адольфович⁈ — голос Вероники зазвенел, и она сама услышала, как близко он к крику. — Илья уехал спасать жизнь, доверил вам клинику, а вы превратили Диагностический центр в привокзальный балаган! Там внизу люди в очередях стоят, журналисты с камерами бегают, медсёстры в истерике, Тарасов чуть кому-то голову не оторвал! Это что, по-вашему, медицина мирового уровня?

Штальберг спокойно взял чашку и сделал глоток эспрессо. Поставил обратно на блюдце. Скрестил пальцы домиком перед собой — жест, который Вероника мгновенно узнала и от которого у неё зубы свело.

Серебряный так делал, когда готовился объяснить собеседнику, почему тот ошибается. Только у Серебряного это выглядело опасно, а у барона — вальяжно, почти лениво, как у человека, который точно знает, что он прав, и может позволить себе не торопиться.

— Не балаган, дорогая Вероника, — ответил он, и голос его звучал ровно, рассудительно, без тени раскаяния. — Маркетинговую стратегию. Илья — гений, я первый это признаю и повторяю при каждом удобном случае. Но он мыслит как лекарь-одиночка. Пока он здесь — мы работаем как закрытый орден спасителей. Попадают к нам единицы, отобранные лично им, и каждый случай — штучная ручная работа. Это красиво и благородно. И это, — он сделал эффектную паузу. — абсолютно нерентабельно.