— Ага, — сказал я. — У себя в Диагностическом центре.

Ордынская подняла голову.

Капюшон сдвинулся, обнажив бледное лицо с тёмными кругами под глазами и выражением, в котором смешались вина, упрямство и страх. Но не страх наказания — страх того, что отправят обратно.

Она смотрела на меня снизу вверх. И не отводила взгляда.

Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как в её глазах работает та же программа, которая работает у ординаторов, застуканных за сном на дежурстве: рассчитать степень гнева начальника, оценить шансы на прощение, подготовить аргументы.

Аргументов у Ордынской не было. Зато было упрямство, которое в другой ситуации я бы назвал профессиональной выносливостью, а сейчас называл проблемой.

Я прошёл по проходу. Несколько пассажиров проводили меня равнодушными взглядами — человек в хорошем костюме, идущий из бизнеса в эконом, их не касался. Остановился у предпоследнего ряда. Ордынская сжалась, как пациент перед неприятной процедурой.

Я сел рядом.

Кресло было узким. После бизнес-класса разница ощущалась, как разница между операционной и перевязочной: функцию выполняет, но комфорта — ноль. Колени упёрлись в спинку переднего сиденья, и я подумал, что Серебряный, при всей своей дальновидности, мог бы хотя бы обеспечить девушке нормальное место.

— Лена, — сказал я.

Тем голосом, которым я говорил с ординаторами, когда они путали дозировки, — не злым, но таким, от которого хочется провалиться сквозь пол.

Ордынская втянула голову в плечи. Капюшон сполз на затылок, обнажив собранные в хвост волосы и побледневшие уши.

— Я, кажется, ясно выразился утром. Никакого Лондона.

— Илья Григорьевич…

— Никакого. Лондона. Два слова. Семь слогов. Какой из них оказался непонятным?

Она молчала. Пальцы на коленях сцепились ещё крепче, костяшки побелели. Но подбородок, заметил я, не опустился.

Не спрятала глаза, не заплакала, не начала бормотать извинения. Смотрела прямо, и в этом взгляде была готовность принять наказание. Такая бывает у людей, совершивших проступок осознанно и не жалеющих о нём.

— Я не могла остаться, — произнесла она. Голос тихий, но без дрожи. — Моя Искра, Илья Григорьевич. Она просто с ума сходила, когда вы ушли из столовой. Звенела так, что зубы сводило. Я пробовала не слушать. Честно пробовала. Легла, закрыла глаза, приказала себе спать. Пять минут. Десять. На пятнадцатой минуте мне стало физически плохо. Тошнота, головная боль, дрожь в руках. Как при попытке подавить биокинетический импульс во время операции, помните? Организм отторгает команду, потому что она противоречит тому, что нужно делать.

Она перевела дух.

— И тогда я встала, собрала вещи и купила билет. На свои сбережения.

Я посмотрел на неё. Потом на проход. Потом снова на неё.

— Билет, — повторил я. — На закрытый чартерный рейс Канцелярии. Ты в своём уме, Лена? Их не продают в кассах. Их не продают вообще. На этот борт попадают по спискам, которые визирует лично Серебряный. Как ты сюда попала?

Ордынская растерянно моргнула. Один раз, другой. Я видел, как в её глазах включается анализ — медленный, запоздалый, тот самый, который должен был включиться раньше, до того, как она прошла через терминал.

— Ко мне подошёл мужчина, — сказала она. — В терминале бизнес-авиации. Вежливый, в сером костюме. Представился сотрудником авиакомпании. Сказал, что кто-то отказался от бронирования и появилось свободное место. Спросил, не я ли мисс Ордынская, которая ищет рейс на Лондон. Я удивилась, но… решила, что это совпадение. Он оформил мне посадочный и проводил до трапа.

Она замолчала. По её лицу я видел, как совпадение разваливается на куски, обнажая конструкцию, которая совпадением не являлась.

Я откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Досчитал до пяти.

Серебряный.

Конечно. Кто же ещё.

Вежливый человек в сером костюме. На закрытом терминале, куда случайные люди не попадают. Знающий имя Ордынской. Знающий, что она ищет рейс на Лондон. Имеющий посадочный талон наготове, оформленный, с местом, с номером ряда. Подложенный заранее, как скальпель на стерильный стол перед операцией, — точно в тот момент, когда хирург протянет руку.

Менталист. Магистр. Кукловод в костюме-тройке с запонками за полтора оклада главного лекаря.

Он знал. С самого начала знал.

Когда сидел за завтраком и слушал, как я отказываю Ордынской. Когда кивал, соглашаясь с моими аргументами и предлагал свою «изящную идею» с Фырком. Он уже тогда просчитал, что Ордынская не останется. Что её Искра не даст ей остаться.

И вместо того чтобы сказать мне об этом, вместо того чтобы честно предложить включить её в группу, он сделал то, что делал всегда, — разыграл партию на три хода вперёд и позволил фигурам расставиться самим.

Потому что из летящего самолёта я её не выкину.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал с оттенком сочувственного веселья, которое бывает у зрителей, наблюдающих, как фокусник вытаскивает из шляпы третьего кролика подряд. — Лысый тебя сделал. Опять. Как ребёнка. Ты вообще собираешься когда-нибудь хоть раз его переиграть? Или так и будешь ходить с открытым ртом каждый раз, когда он достаёт из рукава очередной сюрприз?

Я не ответил. Ни Фырку, ни Ордынской.

Сидел в узком кресле эконом класса и думал о том, что Серебряный, при всей своей социопатии и манипулятивности, был чертовски хорош в том, что делал.

Злиться на него было бесполезно. Как злиться на скальпель за то, что он режет.

Я открыл глаза. Повернулся к Ордынской.

Она ждала.

Сжавшись, побледнев. На лице выражение человека, стоящего перед трибуналом. Не знала, что Серебряный всё подстроил. Искренне верила, что это её выбор, опасный побег, личный маленький бунт.

И в каком-то смысле так оно и было — бунт был настоящим, просто менталист предусмотрел его, как хирург предусматривает кровотечение, и заранее подготовил тампон.

— Ладно, — сказал я.

Ордынская дёрнулась. Не поверила. Ждала продолжения — разноса, выговора, приказа сидеть в аэропорту Хитроу до обратного рейса.

— Ладно? — переспросила она осторожно. — Вы… не отправите меня назад?

— С десяти тысяч метров? Нет, Лена, у меня нет парашюта твоего размера. Серебряный нас переиграл. Обоих. Тебя — с «вежливым мужчиной в костюме», меня — с тем, что поставил перед фактом. Добро пожаловать в клуб марионеток магистра Серебряного. Членские взносы — нервные клетки.

Тень улыбки мелькнула на её лице. Робкая, неуверенная, готовая исчезнуть при первом признаке моего недовольства.

Я не дал ей исчезнуть.

— Но слушай внимательно, — я понизил голос. — С этой секунды ты — моя ассистентка. Лаборантка. Помощница по организационным вопросам. Без имени, биографии и способностей. Никакой биокинетики. Никакого свечения. Никаких фиолетовых пальцев. Ты несёшь мой чемодан, подаёшь документы и молчишь. Англичане не должны знать, кто ты такая и что ты умеешь. Их лекари и без того будут смотреть на нас, как на варваров с восточной границы. Не нужно давать им лишние поводы для вопросов. Поняла?

Ордынская кивнула. Быстро, энергично, с той готовностью, которая бывает у людей, получивших второй шанс и не намеренных его упустить.

— Поняла, Илья Григорьевич. Немая ассистентка. Ни слова.

— Вот и отлично. А теперь пересядь в бизнес-класс. Моё место — третий ряд, у окна. Я скажу стюардессе, что мы поменялись.

— А вы?

— А я посижу здесь. Мне нужно подумать.

Ордынская поднялась, схватила свой маленький, потрёпанный, явно собранный в спешке рюкзак и двинулась по проходу. На полпути обернулась.

— Илья Григорьевич?

— М?

— Спасибо.

— Не благодари. Благодари Серебряного. Это его спектакль, мы просто статисты.

Она ушла. Я остался в узком кресле эконома, вытянув ноги в проход, и закрыл глаза.

— Статисты, — хмыкнул Фырк. — Ага. Самый убедительный статист во всём самолёте. Тебе бы в театр, двуногий. С твоим талантом делать вид, что всё под контролем, ты бы собирал аншлаги.