— Я не грызун! — привычно взвился Фырк. — И я бы не стал комментировать! Я бы деликатно…

— Ты назвал Серебряного лысым. Сразу, как только увидел, — перебил я. — Где гарантии, что ты не повторишь то же самое с каким-нибудь профессором с усиками? Их нет. И международный скандал я буду разгребать до пенсии.

Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на ветчину на скатерти. На меня. Снова на ветчину. Уши опустились.

— Вот так всегда, — пробормотал он. — Пара дней в клетке, потом микрохирургия в трясущейся скорой, потом засада, метель, сугроб, а в конце — «сиди и жди». История моей жизни. Трёхсотлетней, между прочим.

Он подобрал ветчину. Откусил кусок. Жевал сердито, демонстративно.

Дверь в столовую открылась.

Серебряный вошёл, и я на секунду не узнал его. Вчерашний человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба и матерившийся сквозь стиснутые зубы, исчез.

На его месте стоял другой. В безупречном костюме-тройке, тёмно-сером, с тонкой полоской, с жилетом, с платком в нагрудном кармане. Белая рубашка, запонки, галстук, завязанный узлом, который стоил больше месячного жалованья главврача Муромской больницы.

Волосы зачёсаны назад, лицо свежее, выбритое, с тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, выспавшихся ровно столько, сколько нужно, — ни минутой больше, ни минутой меньше.

Менталист. Магистр. Фигура.

Он задержался в дверях.

Слышал? Конечно слышал. Менталисты всегда слышали больше, чем им полагалось.

— Британская таможня, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный, и его фирменная усмешка тронула уголки губ, — это проблема для простых смертных.

Он сделал паузу. Театральную, выверенную. Посмотрел на Фырка, на меня, снова на Фырка.

— А что касается вашего пушистого друга… — Серебряный одёрнул манжету, обнажив запонку, блеснувшую серебром. — Насчёт этого у меня есть одна весьма изящная идея.

Он шагнул в сторону, освобождая дверной проём, и жестом пригласил нас за собой.

— Пройдёмте.

Цокольный этаж штаб-квартиры Серебряного оказался совсем не тем, что я ожидал.

Нет, я, конечно, представлял себе подземелье. Любой человек, которого ведут вниз по лестнице в здании магистра Инквизиции, автоматически рисует в воображении каменные стены, факелы, решётки, может быть, пару цепей для антуража. Профессиональная деформация — когда работаешь с людьми, которые носят титулы из пятнадцатого века, начинаешь ожидать соответствующего интерьера.

Реальность выглядела иначе. Широкий коридор с низким потолком, залитый ровным белым светом из утопленных в перекрытия панелей. Стены обшиты чем-то матовым, серебристо-серым, на ощупь напоминавшим тёплый металл.

Ни одного окна, ни одной щели. Воздух стерильный, сухой, пахнущий озоном и чем-то ещё, чему я не мог подобрать названия, — не химический запах, а скорее ощущение, покалывание в кончиках пальцев, как от слабого статического электричества.

Экранировка. Серьёзная, многослойная, промышленного уровня. Я чувствовал её всем телом. Искра внутри меня словно затихла, как прижмуренный кот, который чует присутствие чего-то большего.

Серебряный шёл впереди, и его шаги по бетонному полу отдавались сухим стуком, который гулял между стенами и возвращался эхом.

Костюм-тройка смотрелся в этих казематах инородно, как бальное платье в операционной. Но Серебряный и не заметил бы подобного несоответствия. Он принадлежал к породе людей, которые перекраивают пространство под себя, а не наоборот.

Фырк сидел у меня на плече и дожёвывал кусок сыра, стащенный со стола перед выходом из столовой. Жевал деловито, сосредоточенно, с тем выражением, с каким гурманы пробуют выдержанный камамбер в дорогом ресторане. Крошки падали мне на воротник.

— Пушистый, — сказал я негромко, — ты роняешь на меня свой завтрак.

— Это не завтрак, — возразил Фырк, не переставая жевать. — Это стратегический запас. Мало ли куда нас этот лысый затащит. Может, тут кормят раз в сутки. Может, вообще не кормят. Я читал про подземные лаборатории. Там обычно не до сервиса.

— Ты читал? Где?

— Ну… слышал. В астрале много слухов ходит, двуногий. Три века, не забывай.

Серебряный, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Ваш фамильяр может не волноваться. В моей штаб-квартире превосходная кухня. Повар — бывший шеф-кондитер из «Метрополя».

— Из «Метрополя»? — Фырк перестал жевать. — Настоящий?

— Настоящий. Переманил три года назад. Его птифуры получают награды.

Фырк проглотил последний кусок сыра и облизнулся. Я видел, как в его здоровом глазу мелькнул тот огонёк, который мелькает у пациентов, когда им сообщают, что операция отменяется.

— Знаешь, двуногий, — прошептал он мне на ухо, — может, лысый и не такой уж плохой человек.

Мы остановились у двери.

Тяжёлой, стальной, с округлыми углами и штурвальным механизмом запирания, как на подводной лодке. На её поверхности, вытравленные кислотой или выгравированные лазером, змеились рунические узоры.

Не те грубые, угловатые символы, что я видел на браслете Ворона, а другие — тонкие, текучие, с плавными переходами и закруглениями, похожие на арабскую вязь. Изящная, авторская работа.

Серебряный приложил ладонь к центральной пластине. Руны вспыхнули голубым, пробежали волной от центра к краям и погасли. Штурвал повернулся сам, с тихим гидравлическим шипением, и дверь отъехала в сторону.

За ней открылась комната.

Небольшая. Метров двадцать квадратных, не больше. Круглая, с купольным потолком, облицованным тем же серебристым материалом, что и коридор. Никакой мебели, кроме единственного предмета в центре.

Постамент.

Невысокий, мне по пояс, из тёмного металла, покрытого рунами так густо, что свободного места на нём почти не осталось. Символы наползали друг на друга, переплетались, ветвились, как капиллярная сеть на гистологическом срезе.

В центре постамента, в углублении, выложенном чем-то вроде бархата, лежал кристалл, размером с грецкий орех.

Прозрачный, с лёгким голубоватым отливом. Внутри, если присмотреться, угадывалось движение, медленное вращение чего-то, что не имело формы и цвета, но всё равно было видно, как бывает видна разница температур над горячим асфальтом в жаркий день.

Я почувствовал его Искрой раньше, чем глазами. Артефакт пульсировал.

Ровно, мерно, с частотой примерно раз в секунду, как метроном. Каждый импульс отзывался в моём солнечном сплетении мягким толчком, и я подумал, что именно так, наверное, чувствуется присутствие работающего МРТ, если у тебя в кармане забытая монета.

— Артефакт-трансформатор, — произнёс Серебряный, входя в комнату и останавливаясь у постамента. Провёл пальцем по ободу углубления, не касаясь кристалла. — Эпоха ранней Империи. Мастер неизвестен. Последний раз использовался триста двадцать лет назад, при дворе Анны Петровны, для ритуала привязки фамильяра к наследнику престола.

— Триста двадцать лет? — переспросил я. — И он работает?

— Артефакты такого класса не ломаются, Илья Григорьевич. Они засыпают. Нужно лишь правильно разбудить.

Серебряный обернулся к нам. Руки за спиной, подбородок чуть приподнят. Лекционная поза. Я видел такую у профессоров на клинических разборах в прошлой жизни, когда они собирались сообщить что-то, от чего у интернов отвисали челюсти.

— Мои рунологи, — начал он, — поработали в архивах Гильдии. Старых архивах, Илья Григорьевич, тех, что хранятся в закрытом фонде и требуют допуска, которого у рунологов обычно нет. Но у моих людей, — лёгкая пауза, — есть определённые привилегии.

Он положил ладонь на постамент, и руны под его пальцами мигнули, как приборная панель, на которую подали питание.

— Суть вот в чём. Ваша связь с фамильяром была основана на Искре. Фырк существовал в астральном теле, питаясь в том числе и вашей энергией. Это стандартная схема: носитель генерирует, фамильяр потребляет, оба в плюсе. Но ваш фамильяр совершил нечто, чего в стандартной схеме не предусмотрено. Он выплеснул всю свою Искру одномоментно, разрушив ментальный конструкт Архивариуса. Астральное тело лишилось энергетического каркаса и коллапсировало в материю. Дух стал плотью. Процесс, которого в теории быть не может, но он здесь, сидит на вашем плече и ест мой сыр.