— Поехали, — сказал я.

Рогов повернул ключ. Мотор загудел. Внедорожник качнулся и тронулся. Шипованная резина захрустела по снегу. Следом двинулась задняя машина с Величко, капельницами и вторым бойцом.

Ворота Диагностического центра раздвинулись, и мы выехали в ночь.

Я обернулся. Через заднее стекло.

На крыльце стояли люди. Маленькие фигурки в свете дежурных ламп.

Центр удалялся. Сжимался, уменьшался, превращался в светящуюся точку в темноте, и через минуту точка скрылась за поворотом.

Впереди — чёрная лента трассы М-7.

Фырк посапывал на моих коленях. Тёплый, живой, весом в яблоко. Я положил ладонь на его спину и почувствовал под шерстью биение сердца. Двести ударов в минуту. Норма для бурундука. Норма для существа, которое заново учится быть живым.

— Рогов, — я проверил пульс у Ворона, нащупав артерию на непокрытой лапе. Ровный, наполненный. Птица дремала, не просыпаясь. — Ты уверен в маршруте?

— Уверен, — Рогов не отрывал взгляд от дороги. Фары вырезали из темноты коридор света, по которому неслась машина. — Серебряный дал зелёный коридор. Идём по объездной, потом на платную. Никаких остановок, никаких населённых пунктов. На максималке до самой Москвы.

Его голос был ровным, деловым, но я уловил в нём нотку, которой утром не было.

Не страх — насторожённость. Рогов пережил утреннюю засаду. Тело помнило. Руки на руле лежали чуть крепче, чем нужно, и плечи были развёрнуты так, как они разворачиваются у людей, ожидающих удара.

Ордынская сидела рядом, прижав укладку к коленям. Её взгляд скользил по Фырку.

— Он такой тёплый, — прошептала она. — Настоящий. Живой. Когда я держала его сердце утром… оно было как мотылёк. А сейчас — ровное, сильное… Илья Григорьевич, как мы будем объяснять это в Москве?

Я посмотрел в окно. Темнота за бронированным стеклом летела навстречу, рассечённая пунктиром дорожной разметки.

— Никак, Лена, — сказал я. — Мы не будем объяснять. Мы будем задавать вопросы. А Серебряный будет на них отвечать.

Ордынская кивнула. Помолчала.

— А если не захочет?

— Захочет, — ответил я, и мой голос прозвучал так, что боец на откидном сиденье скосил на меня глаза и тут же отвернулся. — У меня очень убедительная манера спрашивать.

Машина неслась по трассе. Гул мотора наполнял салон.

Я позволил себе прикрыть глаза. Не спать, просто дать отдых. Одну минуту. Веки опустились, и мир сузился до ощущений: тепло Фырка на коленях, гудение двигателя, запах бензина, лёгкая вибрация бронированного корпуса.

Прошёл час. Может, чуть больше. Я не следил за временем — оно тянулось однородной лентой, как трасса за окном. Рогов вёл ровно, уверенно, объезжая редкие колдобины с чутьём водителя, который знает дорогу задницей.

Фырк во сне дёрнул задней лапой. Рация зашипела.

Звук ворвался в тишину салона, как скрежет ногтя по стеклу. Статические помехи хлестнули из динамика порцией белого шума, сквозь который пробились обрывки голоса.

Рогов дёрнулся. Правая рука метнулась к рации.

— Второй, доложи обстановку. Второй!

Помехи. Треск. Тишина.

— Второй!

Ответа не было.

Связь с задней машиной оборвалась.

Я открыл глаза.

И увидел.

За лобовым стеклом, в конусе света фар, падал снег. Но не так, как падает обычный снег — сверху вниз, лениво, по-февральски. Этот снег летел горизонтально. Плотной, неестественной стеной, как будто кто-то включил гигантский вентилятор за горизонтом и направил его прямо на нас.

Хлопья закручивались в воронки перед лобовым стеклом.

Ордынская побледнела. Её руки вцепились в укладку, и я услышал, как она резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Рогов сжал руль. До хруста. До побелевших костяшек.

— Тварь… — процедил он сквозь зубы. — Опять метель.

Дворники скребли по лобовому стеклу, оставляя за собой мутные полукруги, которые тут же заливало новым слоем снега. Щётки работали на максимальной скорости, и их ритмичный скрежет напоминал метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы.

Видимость упала до нуля за считанные мгновения.

Только что впереди лежала чёрная лента трассы с мерцающей пунктирной разметкой, и вдруг — белая мгла, плотная, как будто кто-то задёрнул занавес прямо перед капотом.

Фары выхватывали из этой мглы только бешеное, закручивающееся в спирали кружево снежинок, и каждая из них летела не сверху вниз, а горизонтально, со скоростью пули, впечатываясь в лобовое стекло с сухим, шуршащим звуком.

Рогов вцепился в руль.

Побелевшие костяшки, сведённые скулы, одинокий зрячий глаз, прищуренный до щели. Второй закрыт повязкой, и от этого лицо менталиста казалось асимметричным, перекошенным.

— Опять… — процедил он сквозь зубы, и это «опять» несло в себе столько концентрированной ненависти, сколько может нести короткое слово в устах человека. — Ждите импульса!

Его правая рука дёрнулась к виску. Ментальный щит.

Тело помнило. Мышцы помнили. И сейчас они кричали ему: «Метель — значит удар, метель — значит боль, метель — значит Корнеев без сознания на носилках и синее свечение ментального бича между чьими-то ладонями».

Я положил руку ему на плечо, чтобы вернуть из воспоминания в настоящее.

— Рогов, — сказал я. — Спокойно. Лена.

Я повернулся к Ордынской. Она сидела рядом, вжавшись в спинку сиденья, прижимая к коленям укладку реаниматолога. В полумраке салона, подсвеченном зеленоватыми бликами приборной панели, её лицо казалось восковым. Но глаза были открыты и сосредоточены.

— Лена, — повторил я. — Ты чувствуешь астральный фон? Это артефакт?

Ордынская закрыла глаза.

Я видел, как её ресницы дрогнули. Пальцы, сцепленные на ручке укладки, разжались и легли на колени ладонями вверх. Она настраивала свой биокинетический дар на приём.

Прислушивалась.

Три секунды. Пять. Внедорожник качнуло порывом ветра, и тяжёлая бронированная туша сместилась на полметра влево. Рогов выровнял, матерясь сквозь стиснутые зубы.

Ордынская открыла глаза и покачала головой.

— Нет… — сказала она, и в её голосе была спокойная уверенность, которая бывает у хороших диагностов, когда результат чист. — Ничего. Никакого звона. Искра спокойна. Это просто… снег. Очень много снега.

Просто снег.

Я откинулся на спинку. Выдохнул. Позволил плечам опуститься на полсантиметра — ровно настолько, чтобы почувствовать облегчение, но не настолько, чтобы расслабиться.

Просто снег.

Не артефакт или ментальный удар. Обычная российская зима, которая решила напомнить, что для убийства людей на трассе ей не нужна магия. Достаточно миллиардов кристалликов замёрзшей воды, летящих горизонтально со скоростью тридцать метров в секунду.

Природа, мать её, иногда подкидывает сюрпризы похуже любого Архивариуса.

Фырк завозился. Его тёплое тельце прижималось к моей груди, и я чувствовал, как он вертит головой, пытаясь высунуть нос из-за воротника.

— Двуногий, — пробормотал он сонным, хриплым голосом. — Почему трясёт? Мы ещё едем или уже падаем?

— Метель, — коротко ответил я.

— Настоящая или та, с артефактом?

— Настоящая.

— Тогда разбудишь, когда будет ненастоящая. Я сплю.

И уткнулся носом обратно мне в рёбра. Через три секунды его дыхание выровнялось. Уснул.

Адаптация у него была поразительная. Впрочем, три века — срок достаточный, чтобы научиться спать в любых обстоятельствах и просыпаться только тогда, когда от этого зависит чья-то жизнь.

— Рогов, — сказал я, — не сбавляй ход. Если встанем — нас занесёт по самую крышу за минуты. Жми.

Рогов кивнул. Коротко, по-военному. Его рука вернулась на руль — обеими теперь, десять и два, как учат на курсах экстремального вождения. Внедорожник ревел мотором, продираясь сквозь снежную стену, как ледокол сквозь торосы.

Я посмотрел на Ворона. Птица дремала в своей коробке, обложенная полотенцами, и даже не шевельнулась. Ворон принадлежал к тому типу существ, которые научились различать реальную угрозу от обычного дискомфорта и не тратить энергию на второе.