— Невозможно, — произнёс он. Не мне или Фырку, а скорее себе. Голос был сухим, как бумага. — Артефакт сработал чисто. Канал был установлен. Энергия прошла. Я отследил каждый этап — трансформация корректна, частота совпадает, объём достаточный. Не должно было…

Он оборвал фразу. Выпрямился. Посмотрел на Фырка, и его глаза сузились. Взгляд стал таким, каким бывает у диагноста, когда анализы идеальны, а пациент продолжает умирать: значит, ищем не там.

— Ваш фамильяр, — Серебряный обернулся ко мне, — получил Искру. Полный объём. Я вижу это по рунам и остаточному фону. Энергия вошла в него и… растворилась. Как вода в песке. Куда она делась?

Я посмотрел на Фырка.

Фырк сидел на постаменте и прятал глаза. Демонстративно отвернувшись вбок, подтянув хвост и сгорбив спину. Когда Фырк прятал глаза, это означало ровно одно: совесть грызла.

И грызла основательно.

Задний коготь нервно ковырял руну на поверхности постамента. Мелкое, суетливое движение, как у ребёнка, пойманного с рукой в банке с вареньем.

— Пушистый, — сказал я.

Фырк дёрнул ухом. Не обернулся.

— Фырк.

Ухо дёрнулось снова. Хвост прижался к боку.

Я знал эту тактику. Три столетия жизни научили его многому, но прятаться он не научился. Или, вернее, прятался всегда одинаково — убирая глаза и надеясь, что если он не видит тебя, то и ты не видишь его. Детская логика, которая не работала ни разу за всё время нашего знакомства.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Медленно, нехотя, из-под прижатого уха. Здоровый глаз виновато блестел.

— Ну… — начал он. — Понимаешь, двуногий…

— Рассказывай.

— Это не так просто объяснить…

— Фырк.

Он вздохнул с театральной обречённостью. С такой обычно подсудимые встают для последнего слова.

— Материальная еда, — произнёс он, — оказалась вкусной. Очень вкусной. Чудовищно, невозможно, головокружительно вкусной. Ты не представляешь, двуногий! Три столетия я наблюдал, как вы, люди, жуёте, глотаете, причмокиваете. Три столетия нюхал ваши обеды и не чувствовал ни-че-го. А тут — сыр! Настоящий сыр! Который тает на языке, и у него вкус, текстура, послевкусие! А печенье с шоколадной крошкой! А ветчина! Да я за кусок этой ветчины ещё раз в Архивариуса головой впечатаюсь!

Он замолчал. Перевёл дух. Облизнулся непроизвольно от одних воспоминаний.

— Ну и… я, может быть… самую малость… не до конца хотел снова стать духом. Совсем чуть-чуть. На полпроцента. На четвертинку. Потому что в астрале всего этого нет, понимаешь? В астрале нет сыра. Нет тепла. Нет того щекотного ощущения, когда чешешь за ухом и мир на секунду становится идеальным. Я этого не хотел терять. И когда Искра пошла по каналу… я, может быть, немножечко… не впустил её до конца.

Повисло молчание.

Я смотрел на Фырка. Фырк смотрел на меня. Серебряный смотрел на нас обоих, и на его лице происходила борьба между аристократическим достоинством и желанием выругаться.

Достоинство проиграло.

— Вы, — Серебряный повернулся к Фырку и произнёс это «вы» так, как произносят приговор, — саботировали ритуал с уникальным артефактом эпохи ранней Империи — артефактом, который мои рунологи калибровали все утро. Ради… еды?

Фырк поднял лапу.

— Не ради еды, — уточнил он с оскорблённым достоинством. — Ради гастрономического опыта. Это принципиально разные вещи, лысый.

— Я на тебя потратил кристалл, которому триста двадцать лет! — Серебряный повысил голос, и в этом повышении было столько изумлённого возмущения, что я почти увидел, как трескается его обычная невозмутимость. — Триста двадцать лет он хранился в запасниках! Единственный экземпляр! Воспроизводимый с огромным трудом и большим количеством времени! Чтобы ты мог жрать⁈

— Не только жрать, — Фырк расправил плечи. — Ещё спать. Раньше я не спал — духи не спят. А теперь я сплю, и мне снятся сны, и это потрясающе. И чихать. Ты когда-нибудь чихал, лысый? Нет? Ну и зря. Чих — это маленький оргазм. Ничего подобного в астрале нет.

Серебряный закрыл глаза. Открыл.

Его правая рука непроизвольно поднялась к переносице, сжала её двумя пальцами. Жест, который я видел у хирургов после восьмичасовых операций, закончившихся осложнением.

Я стоял, привалившись к постаменту, и думал.

Искра ушла. Пятнадцать процентов моего резерва в Фырка. Он получил энергию. Серебряный подтвердил: канал сработал, трансформация прошла, объём доставлен. Но вместо того чтобы перезапустить астральное тело, Искра растворилась.

Абсорбировалась. Ушла… куда?

Я смотрел на Фырка и думал о физиологии, которой в учебниках не существует. Система получила вливание и направила его не туда, куда рассчитывал хирург. Такое бывает при переливании крови, когда организм реципиента перераспределяет эритроциты не по тем органам.

Или при инфузионной терапии, когда жидкость уходит в интерстиций вместо сосудистого русла. Энергия не пропала. Она где-то. Вопрос — где.

— Фырк, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило его насторожиться. Уши, только что расслабленные, снова встали. — Ты сказал, что не до конца хотел стать духом. Но ты хоть немного хотел?

— Ну… — он замялся. — Ну, частично. Что меня никто не видел — было здорово. И сквозь стены проходить. И не мёрзнуть. Но…

— То есть часть тебя хочет обратно в астрал, а часть — остаться здесь.

— Примерно так.

Примерно так. Желания было два, значит и вектора было два. Энергия, поступившая в систему с двумя равнозначными запросами, распределилась по обоим каналам, не удовлетворив ни один полностью. Как при двусторонней пневмонии, когда лечишь оба лёгких одновременно и каждое получает половину дозы.

А если так, то система не заблокирована. Она в равновесии. Нестабильном. Достаточно толчка, чтобы стрелка качнулась в одну из сторон.

— Встань ровно, — сказал я.

— Зачем?

— Встань ровно и закрой глаза.

Фырк подчинился. Встал на задние лапы, закрыл здоровый глаз. Стоял на постаменте, маленький и серьёзный, готовый к неизвестному.

Я поднял руку. Сосредоточился. Собрал крошечный импульс Искры — не больше щелчка пальцами, искорку на кончике указательного — и легонько коснулся его носа.

Щёлк.

Фырк мигнул.

И исчез.

На том месте, где секунду назад стоял материальный бурундук в кедах, парила полупрозрачная синеватая фигурка, бесплотная, лучистая, окутанная тем мягким свечением, которое я помнил по Муромской больнице.

Дух. Настоящий.

Контуры тела подрагивали, как отражение в воде, и сквозь него просвечивали руны на постаменте.

Кеды лежали на металле. Пустые. Два крошечных красных ботиночка с белыми шнурками, рядышком, как ботинки у порога.

— Ого! — Фырк завис над постаментом. — О-го-го!

Он посмотрел на свои лапы. Прозрачные, голубоватые, без когтей, без подушечек. Провёл одной сквозь другую. Лапа прошла насквозь, не встретив сопротивления.

— Я прозрачный! — его голос зазвенел, как бывало раньше, когда он существовал в астрале, — без материальных обертонов, чистый, звонкий. — Двуногий, я лечу! Я невесомый! Я…

Он взмыл к потолку. Описал круг, два, три. Пронёсся сквозь стену, вылетел обратно, пролетел через Серебряного (тот поморщился, как от сквозняка) и завис перед моим лицом, раскинув бесплотные лапы.

— Ну ты даёшь, двуногий! — выпалил он. — Я забыл, как это! Никакой тяжести! Никакого зуда! Не чешется! Не хочется в туалет! Не мёрзну!

Его восторг длился секунд десять. Потом что-то изменилось. Я увидел, как его призрачная мордочка вытянулась. Ноздри раздулись. Глаза широко раскрылись. Оба, и здоровый, и заплывший, который в астральной форме выглядел просто более тусклым.

— Подожди, — сказал Фырк, и его голос дрогнул. — А запахи? Где запахи? Я не чувствую запахов! Не чувствую…

Он замер. Повисел. Медленно опустился к постаменту.