Красный купол распахнулся над моей головой, и дождь застучал по ткани дробью маленьких барабанщиков. Я сдвинул зонт, накрывая Ордынскую. Она благодарно шагнула ближе, и мы пошли к машине вдвоём, под ярко-алым куполом, по мокрому асфальту лондонской парковки.

Чилтон шёл впереди. Его собственный зонт (чёрный, разумеется, потому что в этой стране приличные зонты бывают только чёрными) покачивался над седой головой с метрономической точностью.

— В толпе не потеряюсь, — мысленно сказал я Фырку.

— В толпе тебя будет видно из космоса, — парировал тот. — Со спутника. Красная точка на серой карте Лондона. «Что это?» — спросят в Центре управления полётами. «Это русский лекарь с зонтиком», — ответят им. И всё будет понятно без дополнительных объяснений.

Чёрный «Ягуар» ждал у бордюра. Чилтон открыл заднюю дверь. Я сложил красный зонт, стряхнул капли и забрался в салон. Ордынская следом. Кожаные сиденья, запах дерева и кожи. Тихо, сухо, тепло.

Чилтон сел за руль. Двигатель зашуршал, почти беззвучно, и машина мягко тронулась.

Лондон поплыл за окном.

Номер в «Кларидже» оказался именно таким, каким его описал бы человек, никогда не бывавший в дорогих отелях, но видевший их в кино: слишком красивым, чтобы быть настоящим.

Высокие потолки с лепниной, стены цвета слоновой кости, тяжёлые портьеры на окнах — бордовые, с золотой бахромой, как занавес в театре. Кровать размером с операционный стол, застеленная идеально белым бельём.

Письменный стол у окна, с настольной лампой под зелёным абажуром и стопкой кремовых конвертов с монограммой отеля. Ванная комната с мраморным полом, медными кранами и полотенцами, которые были толще моего зимнего свитера.

На столике у двери стояла ваза с живыми лилиями. В феврале. В Лондоне.

Чилтон довёз нас, помог с чемоданами, оставил на столе пухлую кожаную папку с документами и откланялся с формулировкой, которая звучала как расписание поездов: «Заеду ровно в четырнадцать тридцать. Первый осмотр назначен на пятнадцать ноль-ноль. Опаздывать не рекомендую — доктор Уинтерботтом ценит пунктуальность выше компетентности».

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Три секунды тишины.

Хлопок.

Фырк материализовался посреди ковра — персидского, судя по узору, и достаточно толстого, чтобы поглотить звук бурундучьего приземления. Он стоял на задних лапах, в своих неизменных кедах, и озирался с выражением, которое я видел на лицах пациентов, впервые попавших в частную палату после общей: восторг, недоверие и острое желание всё потрогать.

— Ковёр, — сообщил Фырк, потоптавшись. — Настоящий. Мягкий. Тёплый. Двуногий, у меня лапы утопают. По колено.

Он пробежал по ковру к кровати, запрыгнул на покрывало, подпрыгнул пару раз, оценивая упругость матраса, и скатился обратно на пол.

— Матрас — девять из десяти, — вынес вердикт. — Минус балл за отсутствие орехов на подушке. В приличных отелях кладут шоколадку. Или орех. Или хотя бы мяту. Тут — ничего. Варвары.

Затем он увидел телефон.

Стационарный, на тумбочке у кровати, кремовый, с латунным диском и витым шнуром. Классика, которая в любом другом месте была бы музейным экспонатом, а здесь являлась рабочим инструментом.

Фырк подбежал к тумбочке. Вскарабкался. Обхватил трубку обеими передними лапами, перевернул её с рычага и повернулся ко мне. Трубка была вдвое больше него, и он стоял возле неё так, как дровосек возле только что спиленного бревна — гордо поставив на него свою лапу в кеде.

— Звони, — потребовал он.

— Куда?

— В рум-сервис! Ты обещал кормить! Мне нужен чеддер. Настоящий, английский, выдержанный. Мы в Англии, двуногий! Родина чеддера! Это всё равно что приехать в Бордо и не попробовать вина! Ещё крекеры. И масло. И чай. Нет, чай — потом. Сначала чеддер. С крекерами. И виноград. Если есть.

— Фырк, нам через два часа в клинику.

— Тем более! Голодный лекарь — плохой лекарь. А голодный фамильяр — несчастный фамильяр. И несчастный фамильяр может случайно материализоваться в самый неподходящий момент. Например, посреди консилиума. На столе перед лордами. В кедах. Ты этого хочешь?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Трубка покачивалась в его лапах, как таран перед штурмом.

— Шантаж, — констатировал я.

— Переговоры, — поправил Фырк. — Взаимовыгодное сотрудничество. Я молчу и не отсвечиваю, ты кормишь меня сыром. Справедливая сделка. Все в выигрыше.

Я вздохнул. Взял трубку с тумбочки и набрал номер обслуживания.

— Room service, good afternoon, — ответил приятный женский голос.

— Добрый день. Номер триста двенадцатый. Чеддер, крекеры, виноград, чай. Два чая. И… — я посмотрел на Ордынскую, которая стояла у окна и разглядывала мокрый Лондон за стеклом. — Сэндвичи. Какие есть.

Положив трубку, я сел за письменный стол и открыл папку Чилтона.

История болезни лорда Эдварда Кромвеля, шестого барона Олдершота. Пухлая, как диссертация. Десятки страниц, плотно отпечатанных мелким шрифтом на бумаге с водяными знаками Королевского Госпиталя Святого Варфоломея. Анализы, заключения, протоколы осмотров, результаты обследований. Подписи, печати, грифы конфиденциальности.

Я начал читать.

«Мужчина, шестьдесят два года».

Активный образ жизни, охота, верховая езда, членство в трёх клубах — из тех людей, которые в шестьдесят два выглядят на пятьдесят и не жалуются на здоровье принципиально, считая жалобы признаком слабости.

Первые симптомы начались восемь месяцев назад. Одышка при привычной нагрузке. Списал на возраст. Через месяц пошли отёки лодыжек. Списал на погоду. Через два произошел эпизод аритмии на благотворительном ужине, потеря сознания между главным блюдом и десертом. Скорая, госпиталь, полное обследование.

И тут начиналось интересное.

Почечная недостаточность — креатинин сто восемьдесят, скорость клубочковой фильтрации сорок два. Ощутимо, но не критично. Фиброз лёгких — на КТ мелкие очаги в базальных отделах, как матовое стекло. Аритмия — пароксизмальная фибрилляция предсердий с частотой до ста шестидесяти. Кардиомиопатия — стенки левого желудочка утолщены до четырнадцати миллиметров, фракция выброса пятьдесят один процент.

Всё это было скверно, но по отдельности было управляемо. Проблема заключалась в совокупности. Три системы органов деградировали одновременно, синхронно, с одинаковой скоростью, как будто кто-то запустил обратный отсчёт для всего организма сразу.

И ни один из консультантов (а их было двадцать три, я насчитал подписи) не нашёл причину.

Амилоидоз исключён биопсией. Системный васкулит — отрицательный. Саркоидоза нет. Гемохроматоз — ферритин в норме. Паранеопластический синдром — онкопоиск пуст. Аутоиммунная панель — чисто. Токсикология — чисто. Инфекции — чисто. Генетика — без мутаций в известных локусах.

Двадцать три специалиста. Двадцать три тупика.

Но была ещё одна страница, в самом конце, на которой стоял гриф, отличающийся от остальных. Не медицинский. Другой шрифт, другая бумага, другая печать. Отчёт местного целителя — из тех, что работают при Ордене Святого Георгия.

Я прочитал его дважды.

Искра лорда вела себя аномально. Не угасала, как бывает при тяжёлых заболеваниях, когда организм теряет энергию и резерв падает. Наоборот. Искра лорда горела ярче нормы.

Значительно ярче.

Его энергетический фон превышал возрастной показатель втрое, и динамика была восходящей — с каждым месяцем уровень рос. Целитель описывал это как «аутоиммунный каскад Искры» — термин, который я встречал впервые и который, судя по осторожности формулировок, и сам автор изобрёл на ходу.

Искра, пожирающая собственного носителя. Энергия, которая вместо того чтобы питать тело, сжигала его изнутри. Сосуды, ткани, органы — всё горело в топке неконтролируемого процесса, как дрова в печке, которую забыли закрыть.

Я отложил папку. Потёр переносицу. Закрыл глаза и прогнал через голову всё, что прочитал.