— Заткнись, пушистый.

— Не могу. Я дух. У духов нет кнопки «выкл».

Я усмехнулся в иллюминатор, за которым проплывали облака, похожие на операционные простыни.

Через пять минут я вернулся в бизнес-класс. Ордынская сидела в моём кресле, вжавшись в угол и стараясь выглядеть как можно незаметнее. Англичанин через проход по-прежнему читал свой «Файненшиал Таймс» и по-прежнему не замечал ничего, включая смену соседа.

Я сел в свободное кресло рядом и проспал оставшиеся пять часов.

Хитроу встретил нас так, как встречает всех.

Серостью.

Не той благородной, стальной серостью, которая бывает в Петербурге, где небо давит масштабно, по-имперски, как потолок Зимнего дворца. И не московской серостью — грязноватой, деловитой, торопливой.

Лондонская серость была другой. Она была уютной. Обволакивающей.

Она не давила, а обнимала, как старое шерстяное одеяло, влажное и пахнущее дождём. Небо висело низко, в двух метрах над крышами терминалов, и из него сыпалась мелкая, въедливая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала.

Пять минут на открытом воздухе, и ты уже не мокрый, но и не сухой — ты лондонский. Промежуточное агрегатное состояние, о котором не пишут в учебниках физики.

Февраль здесь выглядел иначе, чем в Москве. Никакого снега, никакого мороза, никаких сугробов по пояс.

Плюс семь, влажность девяносто процентов. Зелёная трава на газонах вдоль рулёжных дорожек. Мне казалось, что я переехал не в другую страну, а в другое время года.

Паспортный контроль прошли гладко.

Документы, подготовленные людьми Серебряного, не вызвали ни одного вопроса. Офицер в будке, молодой парень с усталым лицом и рыжими бакенбардами, пролистал мой паспорт, взглянул на визу, скользнул взглядом по приглашению от «Меридиан Хэлс Инициатив», шлёпнул штамп и кивнул. Следующий. Ордынская за мной — та же процедура, те же три секунды, тот же кивок.

— Поздравляю, двуногий, — сообщил Фырк. Он сидел на моём плече в астральной форме и вертел головой по сторонам с энтузиазмом туриста, впервые попавшего за границу. — Мы в Англии. Триста лет я мечтал сюда попасть. И вот мой первый впечатление: тут сыро. Объективно, измеримо, невыносимо сыро. Мой астральный хвост и тот отсырел. Как эти люди живут? Как они не покрылись плесенью? Почему они не переехали куда-нибудь, где есть солнце?

— Они привыкли.

— К сырости нельзя привыкнуть. С ней можно только смириться.

Зона прилёта.

Стеклянные стены, хромированные стойки, запах кофе из автоматов и негромкий гул сотен людей, каждый из которых спешил в свою сторону.

Над головами мерцало табло с рейсами, и английские буквы перемежались арабской вязью, хинди, иероглифами — вавилонское столпотворение алфавитов, в котором Хитроу купался, как рыба в воде.

Я увидел его сразу.

Мужчина стоял у выхода из зоны получения багажа. Не в толпе встречающих с табличками, а чуть в стороне, у колонны, где обычно стоят люди, привыкшие ждать и не привыкшие суетиться.

Высокий, худощавый, с особой англосаксонской сухостью, которая выглядит не как худоба, а как экономия: ни одного лишнего килограмма, ни одного лишнего жеста и само собой ни одного лишнего слова.

Возраст между сорока пятью и шестидесятью, определить точнее мешало лицо, на котором морщины были расположены так аккуратно, будто их наносили по линейке.

Костюм серый, шерстяной, в тонкую клетку. Не дорогой напоказ, а дорогой по сути. Из тех, что не кричат о цене, но шепчут о ней каждой складкой.

Галстук бордовый, в мелкий ромб. Запонки без камней, матовое серебро. На лацкане — крошечный значок, который я не смог разглядеть с расстояния, но форма которого щит и крест — наводила на определенные мысли.

В руках он держал зонт. Сложенный, длинный, с деревянной ручкой, похожей на трость.

Он заметил нас раньше, чем я подошёл. Шагнул навстречу, и его движение было настолько плавным, лишённым суеты и торопливости, что казалось замедленной съёмкой. Люди вокруг бежали, толкались, волокли чемоданы, а он шёл.

— Доктор Разумовски, — произнёс он, и его русский, проступивший сквозь английский акцент, был на удивление чистым. Не идеальным — «р» слегка раскатывалось, а «з» звучало мягче, чем следовало, — но чистым. Человек учил язык не по книгам. — Эдвард Чилтон. Рад приветствовать вас в Лондоне.

Он протянул руку. Рукопожатие оказалось именно таким, каким я его ожидал: сухим, коротким, в меру крепким. Ладонь узкая, пальцы длинные, без мозолей. Не хирург, и уж точно не спортсмен. Дипломат.

— Илья Разумовский, — сказал я. — А это Елена, моя ассистентка.

Чилтон перевёл взгляд на Ордынскую. Ни тени удивления, ни секунды замешательства. Как будто он ждал не одного гостя, а двоих. Ну разумеется в его плане, в его списке, в его машине уже было второе место.

Ещё одно доказательство. Серебряный предупредил его. Серебряный предупредил всех. Кроме меня.

— Мисс Ордынская, — Чилтон слегка наклонил голову. — Вэлкам.

— Сэнк Ю, — сказала Ордынская, и в её голосе промелькнуло удивление, которое она не успела спрятать.

— Я предпочёл бы продолжить по-русски, если вы не возражаете, — Чилтон обернулся ко мне. — Мой русский, к сожалению, значительно лучше вашего английского. Так нам будет удобнее.

Я поднял бровь. Замечание было безупречно вежливым и одновременно беспощадным. Типично английский приём: комплимент себе, завёрнутый в заботу о собеседнике.

— Не возражаю, — ответил я. — Мой английский действительно оставляет желать лучшего.

— О, не преуменьшайте, — Чилтон позволил себе улыбку. Тонкую, в одну восьмую губ. — Игнатий говорил, что вы читаете медицинскую литературу на английском без словаря. Для наших целей этого более чем достаточно.

Игнатий. Имя Серебряного, произнесённое англичанином с мягким акцентом, прозвучало почти ласково. Как кличка домашнего питомца.

— Двуногий, — Фырк хихикнул в моей голове. — Ты слышал? «Игнатий». Лысого зовут Игнатий. Игнатий! Вот теперь я понимаю, почему он такой злой.

Чилтон повёл нас к выходу.

Автоматические двери разъехались, и Лондон ударил в лицо влажным, прохладным воздухом, пахнущим мокрым асфальтом, керосином и чем-то цветочным — то ли газонная трава, то ли живая изгородь вдоль парковки, которая зеленела в феврале так, будто забыла, что сейчас зима.

Морось обрушилась мгновенно. Не дождь — именно морось. Мелкая, вездесущая, проникающая сквозь ткань пиджака, сквозь волосы, сквозь воротник. Через десять секунд моё лицо было мокрым, а через двадцать — рубашка начала липнуть к лопаткам.

Ордынская поёжилась. Её толстовка, которую она успела схватить в побеге, промокла насквозь за полминуты. А в пуховике было бы слишком жарко.

— Прошу, — Чилтон извлёк откуда-то из-за спины зонт. Не тот, что держал в руках, — другой. И протянул его мне с жестом, который сочетал в себе гостеприимство, практичность и лёгкую иронию.

Зонт был красным.

Ярко-красным. Кричаще, вызывающе, пожарно-красным. Алым пятном в мире серого неба, серого бетона и серых костюмов. Он выглядел так, как выглядит клоунский нос на лице банкира — технически функционален, но стилистически катастрофичен.

Я посмотрел на зонт. Потом на Чилтона. Потом снова на зонт.

— Приношу извинения за цвет, — сказал Чилтон, и в его голосе не было ни грана сожаления. — Это единственный запасной экземпляр, который нашёлся в дипломатическом представительстве. Но он надёжен. Ткань с водоотталкивающей пропиткой, каркас углеволоконный, выдерживает ветер до восьмидесяти километров в час.

Техническая характеристика зонта, поданная с серьёзностью инженерного отчёта. Безупречно.

— Красный зонтик, — Фырк давился от хохота. Буквально — я чувствовал, как его астральное тело вибрирует на моём плече, передавая колебания прямо в Искру. — Двуногий, ты с ним выглядишь как божья коровка на похоронах. Нет. Как пожарный гидрант в смокинге. Нет. Как…

— Практично, — сказал я вслух и раскрыл зонт.