Я сдёрнул с тележки марлевую салфетку и быстро протёр панель диализного аппарата. Кровавые брызги на белом пластике — это первое, на что обратит внимание любой, кто войдёт в палату.

Скомканную салфетку сунул в карман брюк. На свою рубашку я решил не смотреть — судя по ощущению влажной ткани на груди и животе, она годилась теперь только на ветошь.

Артур стоял у аппарата и дышал, как после стометровки. Лицо его было цвета хирургической шапочки, и капля пота, сорвавшаяся с подбородка, упала на клавиатуру.

Шаги.

Я услышал их раньше, чем осознал. Тяжёлые, быстрые, уверенные шаги подкованных ботинок по линолеуму коридора. Не один человек — двое. Может, трое. Они шли к палате, и они шли так, как ходят люди, привыкшие входить в помещения, не спрашивая разрешения.

Следом — приглушённые голоса. Английская речь.

Артур побелел. Его глаза метнулись по палате. От двери к окну, от окна к стене. И остановились на металлическом шкафу-купе в углу, рядом с тележкой для белья.

— В шкаф для инвентаря, — выдохнул он одними губами, почти беззвучно. — Быстро!

Я не стал спорить. Подхватил с пола медицинский чемоданчик, схватил Ордынскую за локоть и толкнул её к шкафу-купе. Она ухватилась за ручку, рванула дверцу по направляющей и нырнула внутрь, в темноту между стопками простыней и пластиковыми контейнерами с расходниками.

Я втиснулся следом. Шкаф был узким, рассчитанным на бельё, а не на двух взрослых людей. Мне пришлось вжаться спиной в стопку махровых полотенец, а Ордынская прижалась ко мне боком. Чемоданчик уткнулся мне в рёбра, и я сдвинул дверцу обратно, оставив миллиметровую щель.

Темнота. Запах стерильных бинтов, крахмала и талька. Металлические стенки шкафа были холодными, и я чувствовал их сквозь мокрую от крови рубашку.

Ордынская дышала часто и неглубоко. Я положил ладонь ей на плечо и легонько сжал. Она поняла — дыхание замедлилось, стало тише.

Тихий хлопок в темноте, и по моей щеке скользнул мохнатый хвост. Фырк, не успевший влететь в шкаф до того, как я задвинул дверцу, просочился сквозь металл в развоплощённой форме и материализовался у меня на плече, прижавшись к шее тёплым пушистым боком.

— Двуногий, — прошептал он, и голос его был едва различим даже для меня. — Ну ты и влип.

Широкие двери палаты разъехались с пневматическим шипением.

Я прижался глазом к щели.

В палату вошли двое. А следом за ними… сэр Реджинальд Уинтерботтом.

Артур стоял у диализного аппарата. Я видел только его спину и руки, которыми он лихорадочно протирал панель управления марлевой салфеткой с хирургического столика. Пятна крови на матрасе он частично прикрыл полотенцем, но прикрыл криво — левый угол полотенца свешивался, обнажая бурое пятно на простыне.

Я мысленно отметил это и сделал себе пометку: если выберемся — провести с доктором Пендлтоном отдельный инструктаж по заметанию следов. Медицинское образование, видимо, не включает курс «Как замаскировать место преступления за шестьдесят секунд».

Сэр Реджинальд Уинтерботтом. С безупречно прямой спиной и абсолютно непроницаемым лицом, на котором, кажется, за всю жизнь ни разу не появлялась незапланированная эмоция.

Белый халат сидел на нём как мундир на генерале: без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, воротник стоит ровно.

Я невольно подумал, что этот человек, вероятно, и спит в халате. И в галстуке. И стоя.

За ним вошли двое из свиты — те самые безликие типы в тёмных костюмах, которых я приметил ещё при первом визите в Госпиталь Святого Варфоломея. Не врачи. У врачей другая пластика, другая посадка головы, другой взгляд.

Эти двигались как люди, привыкшие к физическому контролю пространства: широко, уверенно, с привычным контролем периферийного зрения. Охрана. Или что-то похуже.

Я вжался спиной в стопку накрахмаленных простыней, чувствуя, как металлическая стенка шкафа холодит позвоночник сквозь мокрую, липкую от крови рубашку.

Ордынская была прижата ко мне боком, и я ощущал, как бьётся её сердце — часто, мелко, неровно, как у пойманной птицы, которую зажали в ладонях

Но она не паниковала. Дыхание поверхностное, экономное, контролируемое. Так дышат люди, которые уже прошли через несколько экстренных ситуаций подряд и научились не тратить кислород на страх.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и не издавал ни звука. Вообще ни единого. Это напрягало больше всего, потому что Фырк, молчащий дольше тридцати секунд, означал одно из двух: либо он спит, либо ситуация настолько серьёзна, что даже у него кончились комментарии.

Сквозь миллиметровую щель между створками шкафа-купе я видел кусок палаты. Узкую полосу: край медицинской стойки, угол кровати лорда Кромвеля, мерное мигание кардиомонитора.

Шестьдесят четыре удара в минуту. Синусовый ритм. Стабильный — после всего того ада, что мы тут устроили, Кромвель держался на удивление неплохо. Ордынская сделала свою работу безупречно.

Реджинальд окинул палату медленным, цепким взглядом. Как хирург осматривает операционное поле перед первым разрезом: методично, сектор за сектором, не пропуская ни одной детали. Его глаза задержались на Артуре, скользнули по диализному аппарату, переместились на кардиомонитор, прошлись по стойкам с препаратами, спустились к кровати.

И остановились на полотенце.

Я видел, как едва заметно дрогнули его ноздри. Больше ничего — ни мышца не шевельнулась на этом высеченном из гранита лице, но ноздри дрогнули. Он учуял кровь. Или заметил пятно. Или и то, и другое.

— Доктор Пендлтон, — произнёс Реджинальд, и голос его в ночной тишине палаты звучал так, как звучит скальпель, когда его кладут на стальной лоток: холодно, точно, без лишних обертонов. — Почему дублирующая сирена разбудила половину этажа? Я жду объяснений.

Артур повернулся.

И вот тут я внутренне приготовился к катастрофе. Честно, я был почти уверен, что сейчас всё рухнет. Артур Пендлтон был хорошим врачом, талантливым даже, с острым умом и порядочной совестью. Но врать на уровне, необходимом для этой ситуации, его в Кембридже явно не учили. Я ожидал увидеть бегающие глаза, срывающийся голос, запинки, нервную жестикуляцию. Весь стандартный набор человека, пойманного на месте преступления.

Но произошло нечто удивительное.

Артур расправил плечи. Буквально, я видел, как его лопатки сдвинулись назад, позвоночник выпрямился, подбородок приподнялся на те самые полтора градуса, которые отделяют подчинённого от равного. Его руки перестали суетиться, лицо разгладилось, и взгляд, который секунду назад метался по палате, как загнанный заяц, вдруг стал спокойным.

Трансформация заняла от силы две секунды. Но эти две секунды превратили испуганного мальчишку в хладнокровного клинициста, полностью контролирующего ситуацию.

— Спонтанный приступ желудочковой тахикардии, сэр, — сказал Артур ровным голосом. — Давление скакнуло до двухсот десяти на сто тридцать, пациент дал генерализованную судорогу. Фиксирующий пластырь не выдержал конвульсивного движения, центральный венозный катетер был вырван. Началось массивное кровотечение из подключичной вены.

Ложь идеальна, потому что базируется на чистой медицинской правде.

Каждый элемент его легенды опирался на то, что действительно произошло в этой палате. Тахикардия была — только вызвана не спонтанным сбоем, а моим Сонаром, потревожившим аномалию в стволе мозга.

Скачок давления был. Судорога была. Кровотечение было.

Артур просто переставил причины и следствия местами, оставив клиническую картину нетронутой. Гениально. Любой аудит документации подтвердит его версию, потому что мониторы записали именно эти события — именно в этой последовательности.

— И вы справились один, Артур? — Реджинальд сделал шаг ближе к койке. — Без вызова реанимационной бригады?

В его голосе не было недоверия. Он задавал вопрос, на который уже знал правильный ответ, и просто проверял, совпадёт ли версия Артура с тем, что он видел собственными глазами.