Рогов кашлянул.

— Группу спасли два существа. Ворон — крупный, чёрный, с металлическим браслетом на лапе. И бурундук. С крыльями, — Рогов произнёс последние два слова с интонацией человека, сдающего рапорт о наблюдении НЛО и понимающего, как это выглядит. — Бурундук атаковал командира нападавших, вывел из строя артефакт. Ворон ослепил водителя. Это дало нам окно для контратаки.

Длинная, весомая тишина, в которой я слышал, как Серебряный думает. Не о засаде — о том, что стоит за ней. О фигурах на доске, которые только что сдвинулись.

— Разумовский, — произнёс Серебряный. — Ты там?

— Здесь, — ответил я.

— Твой бестелесный друг обрёл плоть и вернулся?

Формулировка была точной. Серебряный всегда формулировал точно — это была его профессиональная деформация и его оружие одновременно.

— Да, — сказал я. — Фырк материализован. Ранен, но стабилен. С ним ворон — хранитель Владимирской больницы. Тоже ранен. Говорит, что он был в плену у Демидова. Он тоже был духом, но как я понял его материализовал рунический браслет на лапе.

Пауза. Короче предыдущей.

— Демидов, — повторил Серебряный, и это имя прозвучало так, как звучит название болезни, которую врач давно подозревал, но не мог подтвердить. — Значит, Демидов. Ну что ж.

Я слышал, как на том конце звякнуло стекло о стекло. Вода. Серебряный пил воду, обдумывая.

— Они что-то знают, — сказал он, и тон изменился. Любопытство ушло, на его место встала деловая, жёсткая прагматика. — Твой бурундук и ворон. Они видели. Они слышали. Они — ключ, Разумовский. К Демидову и к тому, кто за ним стоит.

— Возможно, — ответил я, потому что соглашаться с Серебряным безоговорочно было опасной привычкой.

— Не «возможно», а наверняка. Слушай внимательно. План меняется. Величко по-прежнему необходимо эвакуировать из Мурома, оставлять его там после сегодняшнего — безрассудство. Мои люди подмогой прибудут за ним в течение пары часов. И вместе с Величко — ворон и твой бурундук. Их нужно доставить в Москву, в защищённый периметр. Допросить. Обследовать. Снять браслет с ворона — у меня есть специалист по рунам. Здесь мы разберёмся.

Внутри меня что-то сжалось. Я знал это ощущение — оно приходило каждый раз, когда кто-то пытался забрать моих пациентов.

— Это исключено, — сказал я, и мой кулак ударил по столу раньше, чем голова успела оценить уместность жеста. Стакан Рогова подпрыгнул, чай плеснул на папку Кобрук. — Фырк — мой фамильяр. Ворон — мой пациент. Я не отдам их вашим конвоирам, Серебряный. Не после того, что случилось с последним конвоем. Корнеев в коме, если вы забыли.

Кобрук промокнула папку салфеткой. Молча. Без комментариев. Она знала, когда не нужно вмешиваться.

Рогов смотрел на меня с выражением, в котором смешались оскорбление за «конвоиров» и неохотное уважение за прямоту.

Серебряный не ответил сразу. Пауза длилась три секунды — достаточно, чтобы я успел пожалеть о кулаке и не успел пожалеть о словах.

— Я знал, что ты так скажешь, Илья, — произнёс Серебряный, и в его голосе прозвучала усмешка. Не злая, не обидная. Та самая фирменная, цинично-тёплая усмешка, от которой хотелось одновременно ударить его и пожать руку. — Именно поэтому ты поедешь с ними.

Я открыл рот. Закрыл.

— Тем более, — продолжил Серебряный, и я услышал, как на том конце скрипнуло кресло — Магистр откинулся, довольный собой, — у меня в столице для тебя есть одно крайне важное задание. Деликатное. Требующее именно твоих навыков. Обсудим при встрече. Рад, что ты вызвался добровольцем.

— Я не вызывался.

— Ну разумеется вызвался. Ты только что сказал, что не отпустишь своего фамильяра без себя. А фамильяр едет в Москву. Следовательно, ты — тоже. Логика, Илюша. Формальная, бесстрастная, неумолимая логика.

Я молчал. Потому что он был прав. Виртуозно, красиво, с шахматной элегантностью — прав. Он знал, что я откажусь отдавать Фырка. Знал, что потребую ехать сам. И подстроил всё так, чтобы моя вспышка стала моим же согласием.

Серебряный. Человек, который играет людьми, как пианист — клавишами: не насилуя, а извлекая из них ту мелодию, которая ему нужна.

— Восстанавливайтесь, — голос Серебряного стал деловым, без усмешки. — Рогов, обеспечь безопасность периметра. Корнеева стабилизировать. Величко готовить к транспортировке. Я свяжусь в течение двенадцати часов и сообщу логистику. Конец связи.

Диск потух. Голубое свечение угасло, гравировка потемнела, и артефакт превратился в обычный кусок металла.

Рогов убрал его в карман.

Тишина в ординаторской была густой.

Я сидел и смотрел на стол.

Серебряный разыграл меня. Чисто, элегантно, в три хода. Вспышка — отказ — ловушка. И я влетел в неё, как муха в янтарь, добровольно и с энтузиазмом.

Но, чёрт возьми, — он не ошибся. Потому что я действительно не отпущу Фырка. И действительно поеду. И если в Москве есть ответы — я их найду.

Я поднял голову.

Кобрук смотрела на меня. Молча, спокойно. Трезвая, выдержанная готовность к худшему.

— Анна Витальевна, — сказал я, — я уезжаю.

Она кивнула. Медленно, один раз.

— Знаю, — ответила Кобрук. — Слышала.

Я встал. Прошёлся по ординаторской — три шага до стены, разворот, три шага обратно. Мысли укладывались в слова, слова — в формулировки.

— Хватит, — сказал я и остановился. — Мы всё время играем от обороны. С того дня, как Архивариус впервые полез в мозги Орлова, мы только и делаем, что штопаем раны. Залатали одну дыру — появилась другая. Спасли пациента — потеряли фамильяра. Вернули фамильяра — получили засаду на трассе. Мы реагируем, а не действуем. Сидим в осаде и ждём следующего удара, как будто это нормально — жить в режиме постоянной реанимации.

Я посмотрел на Кобрук. На Рогова. На обоих.

— Так продолжаться не может. Архивариус травит моих пациентов, калечит моих друзей, устраивает засады на федеральных трассах в десяти километрах от моего Центра. Если ответы в Москве — я еду в Москву. Если нужно вскрыть Демидова — я его вскрою. Не скальпелем, так Сонаром. Пора бить в ответ.

Тишина.

Кобрук распрямила плечи. Медленно, как разворачивается стальная пружина. И кивнула — по-другому, не как минуту назад. Тогда было принятие. Сейчас скорее одобрение. Разница тонкая, но я её уловил.

— Поезжай, — сказала она. — Центр я прикрою. Зиновьева справится с диагностикой. Тарасов — с реанимацией. Ордынская войдёт в любую операцию, если понадобится. Твоя команда сработалась, Илья. Они выдержат. Ты собрал хорошую команду.

Она помолчала. Потом добавила, тише:

— Главное — вырви этот сорняк с корнем. Чтобы он больше не полз сюда.

Рогов выпрямился в кресле. Пластырь на его скуле отклеился с одного края, и он машинально прижал его пальцем.

— Я гарантирую, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Мы подгоним бронированный транспорт экстра-класса. Довезём до столицы в целости. Мои ребята, конечно, побитые, но двое на ногах, и за руль сяду лично. Больше никаких сюрпризов на трассе. Слово менталиста.

Слово менталиста. Не знаю, сколько это стоило в московских коридорах Инквизиции, но здесь, в муромской ординаторской, после всего, что случилось за это утро, — стоило немало. Рогов не был человеком, который бросает слова на ветер. Я это видел. Контуженный, избитый, потерявший командира группы, он сидел прямо и давал обещание.

Я кивнул.

— Принято, — сказал я.

И подумал: Москва.

Москва, значит, Москва.

Что ж. Едем.

Ноги понесли меня по коридору на автопилоте.

Тело работало в том режиме, который в реаниматологии называют «компенсированный шок» — все системы функционируют, все рефлексы на месте, но запас прочности исчерпан, и следующая нагрузка может опрокинуть всю конструкцию.

Я шёл, и стены коридора слегка покачивались, как палуба корабля в лёгкий шторм. Не кружилась голова — просто вестибулярный аппарат начал выдавать помехи, сообщая мозгу то, что мозг и так знал: организм на пределе.