Он наклонился вперёд, и его голос стал тихим, почти доверительным.

— Вылечите лорда — слава Империи. Провалитесь — мы вас знать не знаем. Элегантная конструкция, не находите?

Элегантная. Именно так. Серебряный конструировал из людей и обстоятельств такие схемы, что любоваться ими можно было даже когда ты сам оказывался внутри.

Я сидел и думал. Не о политике — политика была не моей стихией, и я не собирался делать вид, что разбираюсь. Я думал о пациенте. О человеке, который лежал где-то в Лондоне и умирал, пока вокруг него водили хороводы лучшие умы Европы, не способные поставить диагноз.

Неизвестный диагноз.

Два слова, от которых у любого врача начинает зудеть в кончиках пальцев. Вызов. Загадка.

Тот самый адреналин, который я чувствовал каждый раз, когда передо мной оказывался пациент, от которого отказались все. Волосенкова в коме. Шевченко с аквариумной инфекцией. Серов, оказавшийся Серебряным. Раскатова с невидимой миксомой.

Каждый раз тупик, от которого другие опускали руки, и каждый раз ответ, спрятанный там, где никто не искал.

Фырк смотрел на меня с сукна. Молча, что было для него неестественно и потому красноречивее любых слов.

— Когда вылет? — спросил я.

— Завтра, — ответил Серебряный. — Точнее, сегодня. Через десять часов. Частный борт из Шереметьево. Документы, виза, легенда — всё готово. Вам осталось только выспаться и побриться. Кстати, — он окинул меня взглядом, — настоятельно рекомендую побриться. Вы выглядите так, будто провели неделю в тайге.

Утро навалилось разом, как пациент, которого снимают с ИВЛ. Рывком, без перехода, из глубокого небытия прямо в яркий, шумный, требовательный мир.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь.

Потолок незнакомый — высокий, с лепниной, с тонкой паутиной трещинок, которые говорили о возрасте здания лучше любого техпаспорта.

Кровать широкая, с чистым бельём, пахнущим лавандой. За окном серый московский рассвет, тусклый и неохотный, как студент на первой паре.

Гостевой блок штаб-квартиры Серебряного.

Точно.

Лондон. Вылет через… я глянул на часы у кровати. Через шесть часов.

Тело болело. Не резко, а тупо, монотонно, той разлитой болью, которая бывает наутро после чрезмерной физической нагрузки. Плечи, спина, предплечья. Два часа в метели, бампер бронированного внедорожника, ледяной ветер.

Организм выставил счёт.

Душ. Горячий, почти обжигающий.

Десять минут под упругими струями, и мышцы размякли, боль отступила, голова прояснилась.

Я стоял под водой и перебирал в уме детали: Лондон, лорд, неизвестный диагноз, консилиум европейских светил.

Что я знаю? Ничего.

Что мне дал Серебряный? Имя, адрес, сопроводительные документы, краткую медицинскую выписку, которую я пролистал перед сном и запомнил главное: мужчина, шестьдесят два года, прогрессирующая полиорганная недостаточность невыясненной этиологии.

Все стандартные диагнозы исключены. Все нестандартные тоже. Классический тупик.

Мой любимый жанр.

Бритва нашлась в ванной комнате. Острая, хорошая, с помазком и мылом в фарфоровой мыльнице.

Я намылил щёки, провёл первую полосу, и в зеркале из-под пены начало проступать лицо, которое я не видел уже несколько дней. Осунувшееся, с тёмными кругами вокруг глаз, но ясное.

Глаза — живые, с тем блеском, который появлялся, когда впереди ждал сложный случай.

Кобрук сказала «побрейся». Вероника сказала «побрейся». Фырк сказал «вид как у бездомного». Три голоса из разных точек пространства, сошедшиеся в одном диагнозе. Против такого консилиума не попрёшь.

Я оделся.

Чистая рубашка, брюки, пиджак — всё появилось в шкафу, пока я спал. Размер мой. Люди Серебряного работали с точностью, которой позавидовал бы операционный персонал.

Столовая располагалась этажом ниже. Небольшая, уютная, с круглым столом на шесть персон, накрытым белой скатертью.

Запах кофе, тостов и чего-то мясного… Бекон? Ветчина? Он ударил в ноздри, и желудок отозвался утробным урчанием, напомнив, что последний полноценный приём пищи был… когда? Вчера? Позавчера? Дни слились в ленту, склеенную из операций, метелей и допросов.

Ордынская уже сидела за столом. Чашка чая в тонких пальцах, блюдце с нетронутым тостом. Выглядела она невыспавшейся — круги под глазами темнее обычного, волосы собраны в торопливый хвост, кардиган наброшен на плечи.

Но в осанке была та решительность, которой раньше не было. Спина прямая, подбородок поднят. Ордынская за последние двое суток повзрослела на год. Хотя для девушки это скорее минус, чем плюс.

Фырк бегал по столу.

Именно бегал. Носился от тарелки к тарелке на своих коротких лапах, и кеды стучали по фарфору с частотой швейной машинки.

Он хватал куски сыра — двумя передними лапами, как белка орех, — запихивал в рот, жевал, не успев проглотить, хватал следующий. Щёки раздувались до невозможных размеров. Крошки летели на скатерть, на салфетки, в чашку Ордынской.

— Доброе утро, — сказал я, садясь.

— Доброе, — ответила Ордынская и отодвинула чашку подальше от траектории Фырка. Жест, который она, судя по всему, совершала уже не в первый раз.

Я налил себе кофе. Чёрный, крепкий, с той горчинкой, которая ударяет в нёбо и заставляет мозг проснуться окончательно.

Сделал глоток. Второй. Мир обрёл резкость.

— Илья Григорьевич, — Ордынская поставила чашку на блюдце. Аккуратно, точно. Привычка хирургической медсестры, которая никогда ничего не роняет. — Я хочу полететь с вами в Лондон.

Я посмотрел на неё поверх кружки.

Она не отвела взгляд. Смотрела прямо и упрямо. С той решимостью, которую я видел у неё на в Центре, когда она просилась в конвой. И на трассе, когда держала вену Фырка в трясущейся скорой. И в подвале, когда удерживала жизнь Орлова голыми руками.

Ордынская не умела просить. Она умела стоять и не отступать.

— Исключено, Лена, — сказал я. Сразу, без паузы и мягких подводок. Как ампутацию — одним движением, чтобы не мучить. — Это не Муром. Чужая страна, чужие правила, чужой язык. Международный консилиум с десятком высокомерных профессоров, каждый из которых считает себя центром вселенной. Мне там биокинетик не нужен, мне нужен диагност. Я еду ставить диагноз, а не оперировать.

Ордынская не дрогнула. Даже не моргнула.

— Моя Искра, — сказала она тихо. — Она снова звенит. Как вчера, когда мы поехали спасать Фырка и менталистов…. Я не могу это объяснить, Илья Григорьевич. Но я чувствую, что должна быть там. Что так будет правильно.

Я отпил кофе. Поставил кружку. Провёл пальцем по ободку, собирая мысли.

Ордынская верила своей Искре. И я, если честно, тоже ей верил — после всего, что видел. Её дар был чем-то большим, чем биокинез. В нём была интуиция, которую нельзя объяснить физиологией и нельзя проигнорировать. Но интуиция — одно, а логистика — другое.

— Нет, — сказал я. — Ты мне нужна здесь. Ворон у рунологов, Величко у менталистов. Мне нужно, чтобы мой человек, которому я доверяю на сто процентов, находился в этом здании и присматривал за ними. За обоими. Ты — мои глаза и уши в штабе Серебряного. Если с Вороном что-то пойдёт не так при снятии браслета, если Величко дестабилизируется, если кто-то из людей Серебряного решит перегнуть палку с обследованиями — ты вмешиваешься. Немедленно. Плюс, — я кивнул в сторону бурундука, который в этот момент пытался утащить ломтик ветчины размером с самого себя, — присмотришь за Фырком.

Грохот.

Фырк выронил ветчину. Она шлёпнулась на скатерть, а бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и его заплывший глаз распахнулся так широко, насколько позволял отёк.

— В смысле — «присмотрит»⁈ — голос взлетел на октаву. — Я что, тоже не лечу⁈ Ты бросаешь меня здесь⁈ С этими⁈ С этой лысой… с этой конторой⁈

— Фырк, — сказал я и потёр переносицу. — Включи мозг. Как я провезу тебя через границу? Ты больше не дух. Ты — физический объект. Сто восемьдесят граммов живого веса, мех, когти, зубы. Как я объясню британской таможне появление грызуна без ветеринарного сертификата? Как я объясню чопорным английским профессорам, что на медицинском консилиуме рядом со мной сидит говорящий бурундук в кедах и комментирует их диагнозы?