Он указал на графин. Графин был немаленький.

— А показания? — не сдавался я.

— Показания двух астральных сущностей, — Серебряный остановился у стола и посмотрел на Фырка, — одна из которых ростом с яблоко и обута в кукольные кеды, к делу не пришьёшь. Юридически духи-хранители не являются субъектами права. У них нет гражданства, нет документов, нет правоспособности. Любой средний адвокат разнесёт эти показания в первом же заседании, даже не вспотев.

Фырк открыл рот, но я положил ему палец на спину. Не сейчас.

— Тогда что? — спросил я.

— Нам нужны железные, материальные доказательства. Бумаги. Артефакты. Логистика. Где он берёт клетки, кто их изготавливает, через какие каналы поступают руны. Финансовые следы. Демидов не мог развернуть лабораторию такого масштаба без серьёзных вложений, а деньги всегда оставляют след. Мне нужна цепочка: от заказа до подвала, от подвала до резервуара, от резервуара до конечной цели. Вещественная, задокументированная, подшитая и пронумерованная. Такая, чтобы ни один адвокат, ни один сенатор, ни одна урождённая графиня не смогла оспорить.

Он говорил спокойно, размеренно, как хирург, объясняющий план операции перед вскрытием. Никаких эмоций. Только логика, холодная и безупречная.

Я откинулся в кресле. Выдохнул. Он был прав. Ненавидел это признавать, но был прав. Демидов не уличный бандит, которого можно взять с поличным. Демидов фигура, и фигуры снимают с доски иначе, чем пешки.

— Ладно, — сказал я. — Доказательства. Где их искать?

Серебряный усмехнулся. На этот раз по-настоящему, широко обнажив зубы, и в этой усмешке было что-то хищное.

— Рад, что спросили.

Он вернулся за стол. Сел. Раскрыл блокнот на чистой странице и начал быстро чертить. Как будто схема давно сложилась у него в голове и ждала только повода выплеснуться на бумагу.

— Первое, — сказал он, — Величко.

Я напрягся.

— Ваш пациент переходит под круглосуточный надзор лучших менталистов Канцелярии. Не волнуйтесь, — он перехватил мой взгляд, — медицинская помощь продолжится в полном объёме. Плазмаферез, мониторинг, всё, что вы назначили. Но Величко для нас — не только пациент.

— А кто?

— Канал, — Серебряный постучал ручкой по блокноту. — Та метка Архивариуса, которую вы обнаружили ещё в Муроме, — она не просто маяк. Это двусторонняя связь. Демидов следил через неё за Величко, а значит, мы можем потянуть за эту ниточку в обратном направлении. Выйти на частоту Демидова. Осторожно, ювелирно, так, чтобы он не почувствовал. Мои люди умеют.

Я кивнул. Не нравилось мне это — использовать пациента как приманку. Но альтернативы Серебряный не предлагал, а я не видел.

— Второе, — продолжил менталист и повернулся к переноске. — Ворон.

Птица приоткрыла глаз. Один, чёрный, блестящий.

— Эту птицу прямо сейчас забирают мои рунологи, — сказал Серебряный. — Браслет нужно снимать ювелирно, микрон за микроном, чтобы не развоплотить его окончательно. Одно неверное движение, одна повреждённая руна и вместо свидетеля у нас будет горстка пепла. Но когда снимем, то изучим руны, поймём технологию клеток. А технология — это почерк. У каждого мастера-артефактора свой стиль, как у хирурга свой шов. Найдём почерк — найдём мастера. Найдём мастера — выйдем на заказчика.

Ворон закрыл глаз. Молча. Принял. Старая птица привыкла к тому, что её судьбу решают другие, и научилась не тратить силы на возражения.

— Третье, — Серебряный повернулся к Фырку, и его взгляд изменился. Появился азартный блеск. Тот самый, который я видел у учёных, обнаруживших аномалию. — А вот вас, уважаемый…

Фырк насторожился. Уши, до этого расслабленно лежавшие, встали торчком. Хвост распушился.

— … по-хорошему тоже надо бы в лабораторию, — закончил Серебряный. — Феномен материализации астрального тела — это тянет на три докторские диссертации. Может, на пять. Как дух-хранитель обрёл физическую оболочку? Откуда взялась биологическая ткань? Почему сохранились речь, память, личность? Мои специалисты могли бы вас… изучить. Детально, обстоятельно.

Пауза. Тяжёлая, как свинцовая пломба.

Фырк прижал уши. Попятился по столу, забыв про орешки, свою дерзость и генеральскую осанку. Задние лапы в кедах скользнули по гладкой поверхности, и он отступал до тех пор, пока не упёрся спиной в мою кружку с остывшим чаем.

— Даже не думай, лысый! — выпалил он, и голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, на одну ноту, но я услышал. Фырк боялся. Не Серебряного, а скорее лаборатории. Игл. Клеток. Всего того, от чего он только что сбежал. — Я на опыты не подписывался! Хватит с меня клеток, наигрался! Я со своим двуногим останусь. Он меня хотя бы кормит, а не иголками тычет!

И я с ним был согласен. Мне и самому не хотелось отдавать его на исследования.

Серебряный смотрел на бурундука. Секунду. Две. Потом уголки губ дрогнули.

— Так и думал, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Ручка вернулась в блокнот, чиркнула короткую запись. — Что ж. Живите. Пока.

«Пока» повисло в воздухе, как недописанный диагноз. Серебряный не угрожал. Он констатировал: вопрос отложен, но не закрыт. Фырк это понял. Я тоже.

Серебряный закрыл блокнот. Отложил ручку. Сцепил пальцы на столе и посмотрел на меня. Прямо без всех тех слоёв, которые он обычно накладывал на свои слова, как хирург накладывает бинты, виток за витком, пока под ними не исчезнет то, что нужно спрятать.

Сейчас прятать он ничего не собирался.

— А теперь о вашей роли, Илья Григорьевич, — сказал он, и тон опустился на регистр, став тем самым, от которого по спине пробежал холодок ещё вчера, в кабинете Кобрук, когда из артефактного диска звучало: «У меня для тебя задание». — Вы летите в Лондон.

Я моргнул.

Из всего, что я ожидал услышать этой ночью, (а я ожидал многого: засаду, ловушку, опасную операцию, зачистку подвала Демидова) «Лондон» в моём списке не значился.

— Лондон? — переспросил я. — Зачем?

Серебряный откинулся в кресле. Пальцы снова сложились домиком, и я подумал, что этот жест — его эквивалент врачебного «сядьте, нам нужно поговорить».

— Там умирает один очень влиятельный человек. Лорд. Из тех, чьё имя не произносят всуе, а титул занимает полторы строчки в дворянском реестре. Фигура, от которой зависит политический баланс в Европе и, что существенно для нас, значительная часть торговых и дипломатических интересов нашей Империи.

— Диагноз?

— В том-то и дело, что нет. Диагноза нет. Лучшие медицинские умы Европы слетаются туда как мухи на мёд. Светила, профессора, магистры. Гарвард, Сорбонна, Венский университет. Каждый со своей теорией, каждый с чемоданом амбиций и ни один — с результатом. Лорд угасает. Медленно, необъяснимо, красиво, если можно так выразиться о процессе умирания. И никто не может понять почему.

Он помолчал. Позволил информации осесть, как осадку в пробирке.

— Император лично распорядился отправить вас, — сказал Серебряный. — Наше тайное оружие, так сказать. Вы должны поставить диагноз, спасти лорда и утереть нос европейским светилам. Заодно продемонстрировать, что Империя способна на большее, чем медведи и самовары. Геополитика, Илья Григорьевич. А медицина здесь как инструмент дипломатии.

Я молчал. Обрабатывал. Император. Лондон. Неизвестный диагноз. Международный консилиум с полным набором раздутых эго в белых халатах. И я — провинциальный лекарь из Мурома, которого собираются забросить в это осиное гнездо, как десантника за линию фронта.

— Если это приказ Императора, — сказал я медленно, — почему он не вызвал меня сам? Как в прошлый раз, с дочерью?

Серебряный поднял бровь. На миллиметр, не больше. Жест, означавший: хороший вопрос, неудобный, но я к нему готов.

— Потому что это неофициальная миссия, — ответил он. — Империя не может позволить себе рисковать репутацией, отправляя официальную медицинскую делегацию, которая потенциально может облажаться. Провал официальной миссии — это дипломатический скандал. А провал частного лица — это личная неудача никому не известного лекаря, о которой через неделю забудут. Вы летите как частный специалист. Без мундира. Без флагов. Но с неограниченным бюджетом и полной свободой действий. Хотя «никому неизвестного», это я конечно загнул. Пол-империи уже в курсе о вас. Но суть, я думаю, вы уловили.