Он чуть подался вперёд, и его голос стал мягче, доверительнее.

— Оборудование, которое стоит в этих стенах, обошлось в суммы, от которых у главного бухгалтера до сих пор дёргается глаз. Кредиторы ждут, лицензионные платежи капают, расходники стоят дороже, чем золото в пересчёте на грамм. Мы не можем позволить себе работать в режиме «пять пациентов в неделю по личному выбору Разумовского». Это не бизнес, это меценатство, а я, при всём уважении, не фанат благотворительности. Мне нужна финансовая база, которая позволит этому центру существовать не один год, а десятилетия.

Он откинулся обратно в кресле и развёл руками.

— Я воспользовался отсутствием Ильи не со зла. Я хочу привлечь платёжеспособную аристократию со всей губернии. Мелкие чиновники, купцы, фабриканты, которые сегодня толпятся внизу, — это пациенты завтра. Они увидят оборудование, увидят уровень, расскажут знакомым, и через месяц к нам начнут приезжать люди, готовые платить полную стоимость за первоклассную диагностику. Мы создаём клиентскую базу, Вероника. Фундамент, на котором будет стоять вся дальнейшая работа вашего жениха.

Вероника открыла рот, чтобы ответить. И ответ этот содержал бы несколько слов, которые она обычно не употребляла. Но Шаповалов положил ей руку на плечо.

Она обернулась и увидела его лицо: он слушал барона внимательно, и в его глазах читалась не ярость, а расчёт. Шаповалов был старше, опытнее, и он понимал то, что Вероника в своей злости не хотела признавать: с точки зрения бизнеса барон был не так уж и неправ. Эмоциями тут не поможешь.

Шаповалов подошёл вплотную к столу, упёрся в столешницу костяшками пальцев и навис над бароном.

— Вы играете с огнём, барон, — сказал он тихо. Вероника заметила, что когда Шаповалов по-настоящему серьёзен, он не повышает голос, а понижает его, и от этого становится только страшнее. — Илья вам этой самодеятельности не спустит. Вы это знаете. Я это знаю. И когда он вернётся, у вас будет очень неприятный разговор, к которому я рекомендую подготовиться заранее.

Барон слегка шевельнулся в кресле, и улыбка его стала чуть менее уверенной.

— Но пока его нет, — продолжал Шаповалов, — я не позволю превратить лекарей моей больницы в конвейерных клерков на потеху прессе. У нас реальные больные в палатах. Люди, которым завтра на процедуры, послезавтра на контроль, и которых этот ваш балаган лишает спокойной рабочей среды. Сворачивайте бесплатную раздачу номерков. Приём только по жёсткой записи, через регистратуру, как положено. И уберите журналистов из рабочих зон, пока Тарасов им камеры не разбил. Он сегодня в настроении, и я его, честно говоря, понимаю.

Штальберг смотрел на Шаповалова несколько секунд, и Вероника видела, как за его глазами идёт вычисление. Барон просчитывал варианты: спорить или уступить, и если уступить — то на каких условиях. Он был бизнесменом, а бизнесмены умеют проигрывать тактически, чтобы выиграть стратегически.

Потом он картинно вздохнул.

— Хорошо, Игорь Степанович, — произнёс он, разведя руками. — Ваш медицинский авторитет неоспорим. Считайте, что акция была… ограниченной по времени. Пилотный запуск, если угодно. Данные собраны, контакты зафиксированы, дальнейшая работа пойдёт в цивилизованном русле.

Он потянулся к телефону на столе.

— Охрана? Да, Штальберг. Прекращайте запуск людей. Журналистов проводите к выходу. Да, всех. Нет, вежливо. Скажите, что съёмочный день окончен. Благодарю.

Положил трубку и посмотрел на Шаповалова с лёгкой улыбкой, в которой читалось только деловое принятие проигранной позиции.

— Доктор, вы удивительно убедительны для человека, который не повысил голос.

— Это профессиональное, — ответил Шаповалов. — В реанимации кричат только те, кто не умеет лечить.

Вероника стояла у стола и смотрела на них обоих — на барона, который уже снова тянулся к эспрессо, и на Шаповалова, который выпрямился, убрал руки в карманы халата и чуть заметно расслабил плечи. Операция завершена, пациент стабилен. Временно.

За панорамным окном кабинета дождевые капли стекали по стеклу, и серое зимнее небо лежало на крышах больничных корпусов низко и тяжело. Вероника посмотрела на капли, и подумала об Илье. Как он там?

Я толкнул дверь номера плечом, потому что руки были заняты. В одной мокрый зонт, в другой чемоданчик, который Ордынская сунула мне на выходе из машины, потому что сама еле стояла на ногах.

В номере было тепло, тихо и пахло чем-то цветочным — горничная оставила на столе свежие лилии в хрустальной вазе. Мягкий свет ламп отражался в полированном дереве, персидский ковёр глушил шаги, тяжёлые портьеры были задёрнуты до половины, и за ними, за стеклом, серый лондонский дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома.

Я бросил мокрый красный зонт в угол прихожей. Он упал на мраморную плитку с глухим стуком, и с него сразу натекла лужица. Плевать. Пусть лежит.

Ордынская вошла следом. Бледная, с прижатым к груди чемоданчиком. Она остановилась у стены и замерла.

Последним зашёл Чилтон. Абсолютно сухой под своим чёрным зонтом, который он аккуратно сложил, поставил в специальную подставку у входа и привычным жестом поправил манжеты.

Молча прошёл к письменному столу, достал из внутреннего кармана пиджака плоский металлический диск. Точно такой же, как у Рогова, с рунической гравировкой по ободу. И положил его на столешницу рядом с вазой лилий.

— Время доклада, Илья Григорьевич, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ничего, кроме профессиональной отстранённости.

Я подошёл к столу и опёрся на него обеими руками. Потёр переносицу. Тупая боль пульсировала за глазами, как бывает, когда перенапрягаешь Сонар и организм выставляет счёт. Галстук давил на горло, и я рывком ослабил узел.

Чилтон нажал на центр диска. Руны вспыхнули голубым, и по поверхности металла пробежала волна света. Точно такая же, как тогда, в кабинете Кобрук, когда Рогов вызывал Серебряного. Тонкий гул на грани слышимости заполнил комнату.

Секунда. Другая.

— Слушаю вас, Илья Григорьевич, — голос Серебряного возник из воздуха над диском, ровный, чистый, без малейших помех. Как будто он сидел в соседнем кресле, а не в Москве, за три с половиной тысячи километров отсюда. — Как прошёл осмотр?

— Сонар чист, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим. — Искра лорда не убивает его. Она пытается латать дыры в сосудах, но сгорает в процессе и истощает резервы организма. Причину разрушения сосудов я не обнаружил. Вообще. Клетки распадаются сами — внешний агрессор исключён, токсины исключены, паразиты, энергетическая атака, всё чисто. Двадцать три профессора не нашли причину, и я тоже не нашёл. Нас выставили за дверь ровно через тридцать минут.

Из артефакта донеслось тихое, недовольное цоканье языком. Такой звук издаёт человек, который ожидал плохих новостей, получил плохие новости и теперь прикидывает, сколько это будет стоить.

— Прискорбно, Илья Григорьевич, — сказал Серебряный. В его голосе появился оттенок, холодного разочарования стратега, чья партия пошла не по плану. — Я возлагал на вашу интуицию большие надежды. Геополитический козырь утерян.

Геополитический козырь. Не «пациент» или «человек». Козырь. Я стиснул зубы и заставил себя не реагировать. Сейчас не время для морали, сейчас время для решений.

— Я могу остаться, — сказал я, выпрямляясь. Голос мой стал жёстче, и я не пытался это контролировать. — Дайте мне ещё один доступ к пациенту. Продавите через посольство, через Канцелярию, через кого угодно. Мне нужно больше времени и полноценное сканирование, а не тридцать минут со связанными руками. Я разберусь. Там есть что-то, чего я не увидел, мне просто нужно вернуться и посмотреть заново.

— Исключено, — голос Серебряного отрезал, как скальпель, и температура в комнате будто упала на несколько градусов. — Все дипломатические рычаги исчерпаны. Орден Святого Георгия закрыл двери, и открывать их повторно означает признать, что первый визит провалился, а это удар по репутации Империи, который мы не можем себе позволить. Мы не будем рисковать открытым конфликтом ради тупикового случая.