— Что? — это был не вопрос, а хриплый выдох, полный такого шока и боли, что у Меганы сжалось сердце.

— Я беременна! — повторила она тихо, но четко — Ребенок Отшельника.

И это было правдой. Она уже знала это, но еще не успела сказать Клауду. Так получилось, что Эрик узнал об этом раньше, чем муж.

Он молчал. Просто стоял и смотрел на нее, и в его глазах что-то умирало. Та самая последняя, безумная надежда, что все еще можно вернуть, что она — его плененная принцесса, ждущая спасения. Эта надежда рассыпалась в прах под тяжестью этих слов.

Он отвернулся, схватился за спинку мраморной скамьи, и костяшки его пальцев побелели. Его плечи напряглись, спина выгнулась, как у раненого зверя. Он не плакал. Он просто стоял, тяжело дыша, сражаясь с внутренним ураганом, который грозился разорвать его на части.

Мегана знала этот момент. Момент его абсолютной уязвимости. За грубой силой, за яростью, за показной бравадой всегда скрывался сентиментальный, почти романтичный мальчик, который верил в вечную любовь и рыцарские идеалы. Именно этим мальчиком она когда-то манипулировала. И именно к нему она обратилась сейчас.

Она осторожно подошла к нему, не касаясь.

— Эрик! — снова позвала она, и в ее голосе зазвучали нотки той старой, почти забытой нежности — Тот мальчик и та девочка, что целовались в саду… они умерли. Их больше нет. Но память о них жива во мне. И, я думаю, в тебе.

Он не ответил, только сжал скамью еще сильнее.

— Я прошу тебя. Не как жена твоего врага. Как та девушка, которую ты когда-то любил. Сделай для нее последнее одолжение. Одно-единственное.

Он медленно, с трудом, повернул к ней голову. Его глаза были красными, но сухими. В них читалось опустошение и вопрос.

— Оставь вражду! — выдохнула она — Оставь мысли обо мне. Посмотри вокруг. Ты — герой. У тебя есть будущее. И есть принцесса, добрая, чистая, которая смотрит на тебя, как на своего рыцаря. Она любит тебя, Эрик. По-настоящему. Не так, как я, испорченная и расчетливая. Искренне.

Она видела, как его горло содрогнулось. Слово «любит», сказанное о другой, ранило его по-новому, но и давало какую-то странную, горькую точку опоры.

— Женись на Изабелле! — продолжала она, и каждое слово казалось сотканным из шелка — Стань принцем. Построй свою жизнь. Будь счастлив. Ради нашей прежней любви, которая, хоть и была ошибкой, но была настоящей. Подари свою любовь Изабелле. А мне подари покой. Подари шанс не видеть, как ты гибнешь в бессмысленной войне из-за меня. Это последнее, что я у тебя прошу. Я не вынесу, если ты погибнешь! И не вынесу, если погибнет Клауд. Просто умру...Не убивай меня, Эрик...

Он смотрел на нее, и по его щеке, наконец, скатилась слеза. Одна-единственная, быстрая, как будто он стыдился ее. Он не был убийцей или тираном. Он был просто человеком, который потерял свою мечту, и которому предлагали новую, пусть и не такую яркую, но зато прочную и честную.

— Ты все просчитала, да? — прохрипел он с горькой усмешкой — Всегда все просчитываешь. Даже эту сцену.

— Нет! — солгала она — Но, я знаю тебя. И знаю, что ты — благородный человек. Тот, кто не позволит из-за своей обиды страдать невинной девушке, которой является Изабелла, и не позволит втягивать королевство в бойню.

Он закрыл глаза, снова отвернулся. Прошла вечность, наполненная лишь звуком их дыхания и далеким гулом города.

— Хорошо! — выдохнул он наконец, и это слово прозвучало как обет и как капитуляция одновременно — Я сделаю это. Для Изабеллы. Не для тебя.

Он обернулся, и его взгляд был уже другим — усталым, опустошенным, но чистым от безумия.

— Я подам прошение. И прекращу все действия против него. Но только…

Он сделал шаг к ней, и в его глазах вспыхнула последняя искра старой боли

— …только чтобы он никогда не узнал. Об этой встрече. Об этом разговоре. Чтобы он думал, что я сделал это из расчета. Из честолюбия. Из чего угодно. Но не из-за тебя. Не из-за твоей просьбы. Поняла?

В его тоне была мольба. Мольба сохранить последние крохи его гордости. Чтобы даже ее муж, победитель, не знал, что окончательный отказ Эрика от войны был куплен ее слезами, и манипуляцией над его старыми чувствами.

— Он не узнает! — тихо пообещала Мегана — Никто не узнает.

Он кивнул, резко, будто отрубая что-то. Потом, не глядя на нее, прошел мимо к выходу. У двери он остановился.

— Будь счастлива, Мегги! — бросил он через плечо, и это прозвучало как прощание не с женщиной, а с той частью его собственной жизни, которую он навсегда хоронил здесь, в этом саду призраков.

И он ушел. Дверь скрипнула и захлопнулась.

Мегана осталась одна в холодных сумерках зимнего сада. Она опустилась на пыльную скамью, обхватила себя за плечи и задрожала. От напряжения, от стыда, от облегчения. Она сделала это. Купила мир ценой последней, грязной манипуляции над самым сокровенным чувством человека, который любил ее. Она разыграла спектакль, используя свою беременность, правду, которую она еще не осмелилась сказать даже Клауду, как последний, сокрушительный аргумент.

" Прости, Эрик, что я тебя не люблю!" — снова подумалось ей.

А потом:

«Только бы Клауд не узнал о нашем разговоре!» — пронеслось в ее голове, когда она услышала, как тяжелые шаги Эрика затихли в коридоре. Он, с его гордостью и ревностью, не поймет, и не простит.

Она сидела в наступающих сумерках, среди мертвых роз и призраков прошлого, и чувствовала себя не победительницей, а палачом. Палачом последней чистой, безумной любви Эрика Конарда. Но это была цена мира. Цена будущего для ее ребенка. Цена той любви, что горела в ее сердце к человеку, который никогда не должен был узнать, через какую грязь она прошла, чтобы этот мир для него построить.

...Столица, охваченная трауром по старому королю, жила в странном, лихорадочном ожидании.

Воздух был густ от сплетен, шепотков в темных коридорах и звяканья монет, переходящих из рук в руки в обмен на лояльность.

Король Эдмон, еще не коронованный официально, уже пытался править из своего кабинета, заваленного бумагами, которые он физически не мог осилить. Его лицо стало еще более прозрачным, тени под глазами — глубже.

Именно в этот улей, где каждая пчела жалила в спину соседке, пришла весть, которая заставила всех на мгновение замолчать. Герцог Конард, отец генерала-героя, подал официальное прошение на имя короля. Он просил руки принцессы Изабеллы для своего сына, Эрика, в награду за его заслуги перед короной и для укрепления обороны южных границ.

Прошение было составлено мастерски. В нем не было ни намека на личные чувства, только холодный расчет и патриотизм. Герцог предлагал королю то, в чем тот отчаянно нуждался: сильную, преданную армию на самой опасной границе и союз с одним из самых влиятельных родов королевства. Взамен — лишь руку принцессы, которая и так была на выданье.

Двор разделился. Одни, в основном сторонники старых порядков и родственники королевы-матери, которая, впрочем, уже была при смерти в своих покоях, кричали о кощунстве.

"Выдать принцессу крови за простого генерала, пусть и героя? Это унизит династию! Хан Карнии — царственная особа, с ним нужно породниться!"

Другие, более прагматичные (и те, кто уже получил щедрые подарки от герцога Конарда), указывали на очевидные выгоды: своя, верная армия лучше ненадежного союза с дикарями. Эрик — национальный герой, брак с ним будет популярен в народе. А хан… С ним можно договориться иначе.

Эдмон метался. Он видел логику в предложении Конардов. Он помнил слезы Изабеллы и свое обещание Марианне сделать все для ее спасения. Но он боялся. Боялся обидеть хана и спровоцировать войну на юге, когда внутри страны и так было неспокойно. Боялся неодобрения знати. Боялся сделать неправильный шаг.

Именно тогда Марианна, новая королева, тихая и незаметная, проявила неожиданную твердость. Она пришла к мужу не в кабинет, а в их личные покои, где он сидел, сгорбившись у камина, с лицом, выражавшим полную беспомощность.