– Что с тобою, Минни? – сказала она, нагибаясь в ответ на жалобный стон этого маленького четвероногого, и прижимая его кудрявую головку к своей розовой щеке. – Или ты думала что я уйду без тебя? Пойдем же со мною к Синдбаду.

Синдбад была люсина гнедая лошадь, которую она всегда сама кормила из своих рук.

Она любила кормить всех домашних животных и знала вкусы всех их, наслаждаясь щебетаньем канареек, когда их маленькие клювы были заняты свежими семенами и хрюканьем других животных, которых я, однако ж здесь не назову, из опасение показаться тривиальным.

Не прав ли был Стивен Гест в своем непоколебимом убеждений, что эта нежная восемнадцатилетняя девушка никогда не заставила бы раскаяться того, кто вздумал бы на ней жениться, женщина, которая была добра и предупредительна с другими женщинами, не давая им лобзаний Иуды в то время, как глаза ее с любовью останавливались на их недостатках, но с истинным участием и скорбью к их бедствиям и огорчением и помышлявшая с радостью о приготовленных для них наслаждениях? Быть может, восторженное поклонение его не имело предметом именно эту редкую ее добродетель; быть может, он оправдывал свой выбор перед самим собой именно потому, что она не поражала его как замечательное исключение. Муж любит свою жену, если она хороша собой. Люси была хороша, но не до такой степени, чтоб сводить с ума. Муж желает; чтоб жена его любила, была мила, образована, и неглупа; и Люси обладала всеми этими достоинствами. Стивен не был удивлен, когда – заметил, что был влюблен в нее, и считал себя весьма благоразумным за то, что предпочитал ее мисс Лейбурн, дочери младшего партнера своего отца; к тому же он должен был выдержать борьбу с некоторым нерасположением и неудовольствием отца и сестер – обстоятельство, придававшее молодому человеку сознание собственного достоинства. Стивен сознавал в себе необходимую твердость и достоинства, чтоб избрать себе жену, которая, по его мнению, могла составить его счастье, и не стесняться при этом никакими посторонними соображениями. Он намерен был избрать Люси: она была очень миленькая, и именно, из тех женщин, которые ему всегда наиболее нравились.

– Он очень умен, Магги, говорила Люси, усадив свою черноглазую кузину в большое кресло, обитое малиновым бархатом, и сама становясь на колени на скамейку возле нее. – Я надеюсь и почти уверена, что он тебе понравится.

– Ну, однако, это ему будет очень трудно, я буду очень взыскательна, – отвечала Магги, улыбаясь и играя локонами Люси. – Человек, полагающий себя достойным моей Люси, должен ожидать строгой критики.

– Право, он слишком для меня хорош. Часто, в минуты его отсутствия, мне просто не верится, чтоб он в действительности меня любил. Но раз, что он со мной, все сомнение исчезают, хотя, Магги, я ни за что не хочу, чтоб кто-нибудь, кроме тебя, знал о моих чувствах к нему.

– В таком случае, если я его забракую, ты можешь с ним и расстаться, если вы не помолвлены, – сказала Магги с смешной важностью.

– Нет, я предпочитаю не быть помолвленой. Когда люди помолвлены, они начинают поневоле думать, как бы поскорее и свадьбу сыграть, – отвечала Люси слишком занятая, чтоб заметить маггину шутку. – Мне бы хотелось, чтоб надолго все осталось, как теперь. По временам я пугаюсь одной мысли, чтоб Стивен говорил с отцом; а по словам отца, мне кажется, я могла заметить, что он и мистер Гест этого ждут. Притом, сестры Стивена теперь очень учтивы ко мне. Сначала им, кажется, не нравилось, что он за мною ухаживает; это очень естественно. Нейдет как-то, чтоб я, маленькое, незначительное существо, проживала бы в таком огромном, великолепном замке, как парк Гаус.

– Но не предполагается же, чтоб люди должны были быть в пропорцию с домами, в которых они живут, подобно улиткам, – заметила, смеясь, Магги. – А что, сестры мистера Геста великанши?

– Ах, нет! они и нехороши собою, то есть не красавицы, – отвечала Люси, раскаиваясь уже мысленно в этом колком замечании. – За то он так хорош собою, по крайней мере все это находят.

– Хотя ты и в состоянии разделять это мнение?

– Я право не знаю, – сказала Люси, покраснев. – С моей стороны было бы неблагоразумно подстрекать твое воображение: может, быть, ты и разочаруешься, может быть, ты ожидаешь чего-нибудь лучшего. Но для него я приготовила великолепный сюрприз. То-то я над ним посмеюсь, хоть я тебе и не скажу, в чем дело!

Люси встала со скамейки и, отойдя немного, начала пристально осматривать Магги, точно как будто она усаживала ее для картины и желала видеть весь эффект ее позитуры.

– Останься минуту, Магги, – сказала она, склони в на бок свою хорошенькую головку и любуясь кузинкой.

– Ну, а теперь что прикажете? проговорила Магги, с томной улыбкой, вставая с кресла и устремив глаза свои на воздушную, нежную фигурку Люси, казавшуюся совершенно второстепенной при ее шелковом чудесном платье, обшитом крепом.

Люси с минуту безмолвно смотрела на Магги, наконец она – воскликнула:

– Я не могу понять, каким чудом ты, Магги, всегда кажешься лучше в старых, изношенных платьях, хотя действительно тебе необходимо иметь теперь новое платье. Но знаешь ли, я прошедшую ночь старалась себе представить тебя в хорошеньком, новомодном платье; но сколько я ни думала, а ничего не могла придумать, что б тебе больше шло, как это затасканное мериносовое платьице. Мне бы хотелось знать, казалась ли Мария Антуанетта величественнее обыкновенного, когда ее платья были заштопаны на локтях. Если б я, например, надела такие лохмотья, то никто на меня не обратил бы внимание, я бы сделалась просто никуда негодной ветошкой.

– Совершенно-справедливо, – сказала Магги с смешной торжественностью: – и тебя бы вымели за одно с паутинами и всяким сором и ты очутилась бы под решеткой, подобно Сандрильйони. Можно мне теперь сесть?

– Да, теперь можно, – отвечала, смеясь, Люси. Потом, с видом серьезного раздумья, она сняла с себя свою большую брошку. – Ты должна, однако, продолжала она: обменяться со мною брошками: твоя маленькая бабочка совсем не идет к тебе.

– Но не испортит ли это великолепный эффект целого? – спросила Магги, садясь, с видом смиренного послушание.

Люси, между тем, встав опять на колени, начала отстаивать презренную бабочку.

– Как бы я желала, продолжала Магги: – если б мать моя разделяла твое мнение; а то она вчера еще сокрушалась, что это мое лучшее платье. Я последнее время откладывала деньги на уроки, ибо я никогда ничего не сделаю, если не буду более знать, чем теперь.

Магги при этом вздохнула.

– Полно, выкинь из головы эту дурь! – сказала Люси, прикрепляя брошку на хорошенькой шейке Магги. – Ты забываешь, что ты более не в скучной школе и не имеяшь надобности штопать детское белье. Не принимай на себя этого грустного вида.

– Да, – сказала Магги: – вид этот мне свойствен; я похожа на того бедного белого медведя, которого я видела на выставке. Мне казалось, он так поглупел от привычки все вертеться взад и вперед в своей узкой клетке, что если б его выпустили на волю, он бы продолжал вертеться. Право, несчастье превращается скоро в гадкую привычку.

– Но я тебя подвергну дисциплине удовольствия, которая заставит тебя забыть твою гадкую привычку, – отвечала Люси, смотря с любовью на Магги и рассеянно прикалывая на свой воротничок черную бабочку.

– Ты милое, крошечное созданьице, вскричала Магги, в припадке энтузиазма, ей столь свойственном: – ты так наслаждаешься чужим счастьем, что, мне кажется, ты бы обошлась без него для себя. Как бы я желала походить на тебя!

– Я никогда этого не испытала, – заметила Люси. – Я всегда была так счастлива. Я право не знаю, могу ли я перенести много горя и тревог; ведь, кроме матушкиной смерти, я не видала несчастья. Ты же, Магги, чрез многое прошла, многое испытала и, я уверена, ты не менее моего сочувствуешь другим людям.

– Нет, Люси, – отвечала Магги, тихо качая головой: – я не наслаждаюсь чужим счастьем подобно тебе, ибо, иначе, я бы чувствовала себя более довольной. Я сочувствую всем в горе; я не думаю, чтоб я кого-нибудь могла бы сделать несчастным, но часто я себя ненавижу за то, что по временам меня сердит чужое счастье. Кажется, я с годами становлюсь все хуже и хуже, более и более себялюбивой. Это меня, просто, устрашает.