С этими словами он схватил Магги за правую руку, левую она судорожно протянула вперед; Филипп пожал ее, быстро взглянул на нее и поспешно удалился.

Том и Магги в продолжение нескольких минут шли молча. Он все еще крепко держал ее за руку точно так, как будто он вел преступника, пойманного на месте преступления. Наконец с большим усилием она выдернула свою руку из его руки и дала свободу вылиться своим, так долго-сдержанным чувствам негодование и ожесточение.

– Ты не полагай, Том, чтоб я думала, что ты прав или слепо повиновалась твоей воле – нет, я презираю те чувства, которые ты высказал Филиппу. Я ненавижу твои обидные, бесчеловечные намеки на его физические недостатки. Ты всю свою жизнь других упрекал и был уверен, что сам всегда делаешь хорошо. Это все потому, что твой ум недовольно обширен, чтоб понять, что есть нечто лучше твоих поступков и твоих мелких целей.

– Конечно, холодно ответил Том. – Я не вижу, чтоб твой поступок или твои цели были лучше моих. Если вы хорошо поступали с Филиппом Уокимом, зачем вы страшитесь, чтоб это было узнано? Отвечай мне на это! Я знаю, какую в своем поступке я имел цель и я достиг ее. Скажи, пожалуйста, какую пользу принес ваш поступок вам самим или кому другому?

– Я не хочу оправдываться, – сказала Магги с запальчивостью. Я знаю, что я делаю дурно часто, постоянно; но, при всем том, я часто делаю это именно потому, что у меня есть чувства, которых у тебя нет, и которые, если б ты имел, сделали бы тебя лучшим человеком. Если б ты когда-нибудь сделал что-либо дурное, мне было бы жаль тебя, я бы сожалела о страданиях, навлеченных этим тебе. Я бы не желала, чтоб на тебя посыпались наказание. Но ты всегда рад был, когда мог меня наказать; ты всегда был груб и жесток со мною. Даже во время ребячества, когда я тебя любила более всего на свете, ты часто отпускал меня спать всю в слезах, не желая меня простить. Ты ни о ком не сожалеешь. Ты не сознаешь своего несовершенства и своих грехов. Грех быть жестоким; это недостойно человека, недостойно христианина. Ты ничего более, как фарисей. Ты благодаришь Бога за одни свои добродетели и уверен, что они довольно велики, чтоб ими приобрести тебе все. Ты не имеешь даже понятия о чувствах, рядом с которыми твои блистательные добродетели кажутся темными.

– Ну, – сказал Том, с холодной насмешкой: – если твои чувства столько лучше моих, то выкажи их каким-нибудь иным образом, а не таким поступком, который может обесчестить всех нас, или тем, что ты теперь бросаешься из одной крайности в другую. Пожалуйста, скажи, каким образом ты выказала любовь свою, о которой ты только что распространялась, в отцу моему и ко мне, ослушавшись и обманув нас. Я иначе показываю свою привязанность.

– Потому что ты мужчина, Том, имеешь случай, силу и способности сделать что-нибудь на свете.

– Так, если ты ничего сама не можешь сделать, то покорись тем, которые могут.

– Я и покорюсь тому, что признаю и чувствую справедливым. Я покорюсь даже отцу и в том, что безрассудно, но тебе я в этом не покорюсь. Ты хвастаешься своими добродетелями, точно будто они дали тебе право быть жестоким и бесчеловечным, как, например, сегодня. Не думай, что я отказалась от Филиппа Уокима из послушание к тебе. Физические недостатки его, за которые ты его так зло оскорблял, именно привязали бы меня еще более к нему и заставили бы еще более печься о нем.

– Хорошо, это твой взгляд на вещи, – сказал Том холоднее, чем прежде. – Тебе нечего более прибавлять. Ясно видно, какая пропасть нас разделяет. Не забудем же этого впоследствии; а теперь довольно наговорились, можно и помолчать.

Том тотчас отправился в Сент-Оггс, чтоб исполнить обещание, данное дяде Дину и получить приказание, касающиеся до его поездки, которую он должен был на другой день предпринять.

Магги, пришед домой, пошла прямо в свою комнату и там выплакала все свое негодование, вовсе неподействовавшее на Тома. Когда прошел этот первый пароксизм злобы, она начала вспоминать то тихое время, когда еще счастье, окончившееся таким горем, не расстроило ее простой и спокойной жизни. Она думала в то время, что она одержала много побед над собою и вообще стоит выше житейской борьбы и искушений. Теперь же она была в жаркой борьбе с своими собственными и чужими страстями, следовательно, жизнь не была так коротка и вечный покой не так близок, как ей казалось два года назад. Ей предстояло еще много борьбы, быть может, падений. Если б она чувствовала себя совершенно-виновной, а Тома правым, то она скорее бы внутренне успокоилась; но теперь к ее раскаянию и покорности постоянно примешивалось чувство злобы и, как ей казалось, справедливое негодование. Сердце обливалось кровью при одной мысли о Филиппе. Она вспоминала все оскорбление, которые на него посыпались, и так живо себе представила его страдание, что сама чувствовала как бы острую физическую боль, заставлявшую ее топать ногами и ломать себе руки.

А между тем были минуты, когда она чувствовала какое-то смутное облегчение от насильственного разрыва с Филиппом. Конечно, это было только потому, что освобождение от скрывание тайны было ей, во всяком случае, приятно.

Недели три спустя, в один вечер Том возвращался домой ранее обыкновенного. Огромные каштановые деревья были в полном цвету; поля были покрыты густою травою: это был лучший сезон дорнкотской мельницы. Переходя мост, он взглянул с глубоко-укоренившеюся привязанностью на почтенный дом, выложенный из красного кирпича, который весело и приветливо выглядывал из зелени, несмотря на пустоту своих комнат и грусть обитателей. Много приятности в блеске серо-голубых глаз Тома, когда он устремляет их в окошки родительского дома. Маленькая морщина над бровями никогда не изглаживается; она ему к лицу; она свидетельствует о силе воли, но теряет свое резкое выражение, когда на устах Тома блуждает улыбка. Его мерная походка ускоряется и на губах едва приметно обнаруживается сдержанная улыбка.

В гостиной в эту минуту ни чьи глаза не были обращены на мост и сидевшие в ней, ничего не ожидая, молчали. Мистер Теливер сидел в своем кресле, усталый от длинной прогулки верхом и задумавшись, лениво глядел на Магги, которая, нагнувшись, что-то работала, покуда мать разливала чай.

Они все с удивлением взглянули друг на друга, когда послышались знакомые шаги.

– Что случилось, Том? – сказал отец его. – Ты ранее обыкновенного пришел домой.

– Да мне там нечего было делать, я и ушел. Здравствуйте, матушка!

Том подошел к матери и поцеловал ее – признак необыкновенно-хорошего расположение. Во все эти три недели он почти не смотрел и не говорил с Магги; но это прошло незаметно для родителей, которые привыкли к тому, что он вообще мало говорил дома.

– Батюшка, – сказал Том, когда они кончали пить чай: – знаете ли вы наверно, сколько денег лежит в жестяном ящике?

– Только сто-девяносто-три фунта, – сказал мистер Теливер. – Ты меньше приносил это последнее время; но молодые люди любят делать все по-своему, хотя я никогда не делал, что мне вздумалось бы, не быв еще в летах.

Он говорил не совсем решительным голосом.

– Уверены ли вы, что там столько, батюшка? – сказал Том: – я бы желал, чтоб вы потрудились принести жестяной ящик вниз. Я все думаю не ошиблись ли вы.

Мистер Теливер любил открывать жестяной ящик и пересчитывать деньги; это всегда было событием в его скучной жизни.

– Не уходите из комнаты, матушка, – сказал Том, заметив что она собиралась тоже удалиться.

– А Магги может идти, – сказала мистрис Теливер: – потому что надо кому-нибудь убрать вещи.

– Как она хочет, – отвечал Том равнодушно.

Это был острый нож для Магги. Ей вдруг сердце шепнуло, будто Том объявит отцу, что можно заплатить долги и он готов объявить эту новость без нее! Однако ж она вынесла поднос и сейчас же вернулась назад. Она была сильно обижена, но в эту минуту она заглушила свои чувства.