– О! по субботам после обеда он всегда сидит наверху, в своем кабинете, – сказал Том, который не любил скрытничать, но не пренебрегал, однако ж, маленькою хитростью в деле достойном.

Итак он унес палаш с торжеством в свою спальню, не без страха, однако ж, чтоб не попасться на встречу мистеру или мистрис Стеллинг, и спрятал, после некоторого размышление, в чулане, за платьем. Он заснул в эту ночь с мыслью, как удивит он им Магги, когда она приедет, как он привяжет его к себе красным шарфом и станет уверять ее, будто это его собственный палаш и что он намерен идти в солдаты. Только одна Магги могла быть так глупа, чтоб ему поверить, или кому бы он осмелился объявить, что у него был палаш; а Магги действительно должна была приехать на следующей неделе повидаться с Томом, до своего поступление в пансион, вместе с Люси.

Если тринадцатилетний мальчик вам покажется чересчур ребенком, то вы, должно быть необыкновенно какой благоразумный человек, который посвятил себя призванью гражданскому, требующему более кроткого, нежели грозного вида, и никогда не остановился в воинственную позицию, не хмурил бровей перед зеркалом. Сомнительно, чтоб наша армия могла существовать, если б между нами ре было миролюбивым людей, которым приятно представляться воинами. Война, как и все театральные зрелища, могла бы прекратиться за недостатком публики.

Последний разрыв между двумя мальчиками тянулся долго, и некоторое время они обменивались словами только в крайней необходимости. По естественной антипатии характеров, переход от нерасположение к ненависти очень легок; у Филиппа он, по-видимому, начался: в его характере не было злости, но была раздражительность, которая особенно могла развить чувства отвращение. Быку зубы даны – мы можем повторить, следуя авторитету великого классика – не как орудие для наблюдения; а Том был мальчик совершенно бычьей породы, который, как бык, бросался на многие нежные предметы; но он коснулся самой деликатной струны Филиппа и причинил ему жестокую боль, как будто он принял все средства с редкою аккуратностью и ядовитою злобою, он не видал повода, почему они не могли сойтись после этой ссоры, как они делали это несколько раз прежде, как будто между ними ничего не было, хотя он никогда еще не говорил Филиппу, что отец его был мошенник. Эта идее так проникала все его отношение к своему товарищу, которого он не мог ни любить, ни ненавидеть, что одно высказывание ее не могло для него делать такой эпохи, как для Филиппа, и он имел полное право ее высказать, когда Филипп распетушился и начал браниться. Но заметя, что его первые предложение дружбы были не приняты, он изменил свое обращение с Филиппом и решился не говорить с ним ни о рисовании, ни об уроках. Они были вежливы друг к другу, сколько это было необходимо, чтоб скрыть свою вражду от мистера Стеллинга, который покончил бы это дурачество особенною силою.

Когда Магги приехала, она с возраставшим интересом смотрела на нового соученика, хотя он и был сын злого адвоката Уокима, так раздосадовавшего ее отца. Она приехала в классное время и села, пока Филипп проходил свои уроки с мистером Стеллингом. Том, несколько недель назад, передал ей, что Филипп знает бездну историй, не таких глупых, как ее рассказы; и она убедилась теперь своим собственным наблюдением, что он должен быть действительно способен. Она надеялась, что он найдет также и ее способною, когда она станет говорить с ним. Магги, кроме того, чувствовала особенную нежность к изуродованным предметам; она любила особенно ягнят-кривошеек, потому что, ей казалось, ягнята, правильно-сложенные, не так обращают внимание на ласки, и она любила ласкать преимущественно тех, кому ее ласки были приятны. Она очень любила Тома; но часто она желала, чтоб Том более дорожил ее любовью.

– Филипп Уоким, я думаю, Том, сколько мне кажется, добрый мальчик, – сказала она, когда они вышли вместе из классной комнаты в сад, провести там время, оставшееся до обеда. Ты хорошо знаешь, ему нельзя было выбирать себе отца; а я часто читала, что очень злые люди имели хороших сыновей, и наоборот, у очень добрых людей бывали худые дети. И если Филипп добр, то, я полагаю, тем более мы должны сожалеть о нем, что отец у него нехороший человек. Ты любишь его – не правда ли?

– О, он такой чудак! – сказал Том отрывисто: – и он сердится на меня, как только можно, за то, что я ему сказал, что отец его мошенник. И я имел право сказать ему это, потому что это правда, и он первый начал ругаться. Но побудьте здесь одни на минуту, Магги: мне нужно пойти наверх.

– Разве я не могу пойти с тобою? – сказала Магги, которой и в первый день свидание приходилось любить только одну тень Тома.

– Нет, я тебе после расскажу, что это такое у меня там, – сказал Том, убегая прочь.

После обеда мальчики были в классной комнате и приготавливали завтрашние уроки, чтоб иметь свободный вечер в честь приезда Магги. Том сидел за своею латинскою грамматикой; безмолвно шевеля губами, как ревностный, но нетерпеливый католик, повторявший свои «Отче наш»; Филипп на другом конце комнаты работал над двумя какими-то томами с видом удовлетворенного прилежание, возбуждавшего любопытство Магги; вовсе не было похоже, чтоб он учил свои уроки. Она сидела на маленьком табурете почти посредине между двумя мальчиками, наблюдая то одного, то другого; и Филипп, взглянув из-за своей книги на камин, встретил пару ее любопытных глаз, устремленных на него. Он подумал: «сестра Теливера хорошая девочка, вовсе непохожая на своего брата», и ему очень хотелось иметь маленькую сестру. Ему пришло в голову, отчего это темные глаза Магги напоминали ему принцесс, превращаемых в животных?… Я думаю, потому, что эти глаза были исполнены неудовлетворенной любви.

– Послушай, Магги, – сказал наконец Том, закрывая книги и укладывая их с энергиею и решительностью совершенного мастера в этом деле: – я кончил мои уроки, пойдем теперь со мною наверх.

– Что это такое? – сказала Магги, когда они были за дверью. Легкое подозрение промелькнуло у нее в голове, когда она вспомнила, что Том уже ходил прежде наверх. – Не думаешь ли ты сыграть со мною какой-нибудь штуки?

– Нет, нет, Магги! – сказал Том необыкновенно-ласковым тоном: – тебе будет так приятно это видеть.

Он обнял ее рукою около шеи; она обняла его за талью, и таким образом они отправились наверх.

– Послушай, знаешь, только не говори этого никому, – сказал Том: – а то зададут мне пятьдесят лишних строчек.

– А что, живая это штука? – спросила Магги, которая воображала теперь, что Том держал потихоньку куницу.

– О, я тебе, не скажу! – отвечал он. – Теперь ступай в тот угол и закрой лицо, пока я его не достану, прибавил он, запирая за собою дверь спальни. Я скажу тебе, когда обернуться; только, знаешь, не кричать!

– Я закричу, если ты меня испугаешь, – сказала Магги, принимая теперь более серьезный вид.

– Бояться тут нечего, дурочка, – сказал Том. – Поди и закрой лицо и помни: не смотреть!

– Конечно, я не стану подсматривать, – сказала Магги с негодованием и уткнула свое лицо в подушку, как девочка строгой честности.

Но Том осторожно поглядел вокруг, подойдя к чулану; потом зашел в него и почти закрыл дверь. Магги оставалась в своем положении уже не по одному принципу, а потому, что она забыла, в своей мечтательности, где она находилась, и мысли ее были совершенно заняты бедным изуродованным мальчиком, который был так способен, когда Том закричал:

– Ну, пора, Магги!

Только долгое размышление и хорошо-обдуманное расположение эффектов помогли Тому состроить их себе такую фигуру, которая представилась теперь Магги. Недовольный своею мирною физиономиею, которая с слабым намеком на брови, милыми голубо-серыми глазами и розовыми пухлыми щеками, вовсе не была страшною, как он себе ни хмурился; он прибегнул к жженой пробке, как к неизменному источнику ужасного, и провел себе пару черных бровей, сходившися самым удовлетворительным образом над его носом, и вычернил ею под тон свой подбородок. Вокруг суконной фуражки он навертел красный платок, наподобие чалмы, и перекинул через плечо красный шарфе. Эта красная масса, грозно-нахмуренное чело и решительность, с которою он держал палаш, опустив конец его к полу, придавали ему совершенно-свирепый и кровожадный вид.