Магги посмотрела на минуту, как ошалелая, и Том сильно наслаждался этим моментом; но потом она захохотала, захлопала в ладони и – сказала:

– О, Том! ты совершенная Синяя Борода, как представляли в балагане.

Очевидно, она не была достаточно поражена видом палаша: палаш не был обнажен. Чувство ужасного должно быть сильнее впечатлено на ее ветреный умишко; и Том подготовил окончательный эффект. Нахмурившись еще сильнее, он (осторожно) вынул палаш из ножен и вытянул его против Магги.

– О, Том, пожалуйста, перестань! – воскликнула Магги с ужасом, отскакивая от него в противоположный угол. – Право я закричу! перестань! Зачем это я пришла наверх!

На уголках рта у Тома показалась теперь улыбка самодовольствия, которую вдруг сдержала суровость великого воина. Медленно, чтоб не наделать шуму, он опустил ножны на пол и потом – сказал строго:

– Я герцог Уэллингтон! Марш! и притопнул правою ногою, устремив палаш все еще против Магги, которая, дрожа, с слезами на глазах, взлезла на кровать, чтоб быть подальше от него.

Том, совершенно-счастливый, найдя себе зрителя своих воинственных подвигов даже в лице Магги, продолжал со всею силою выделывать все приемы, как этого должно было ожидать от герцога Уэллингтона.

– Том, я этого не могу вынести, я закричу! – сказала Магги, при первом движении палаша: – ты заколешься; ты отрубишь себе голову.

– Раз – два! – сказал Том решительно, хотя на двух, кисть у него задрожала: – три, вышло еще слабее и палаш теперь опустился. Магги закричала: палаш упал острием на ногу Тома и, минуту спустя, он сам повалился. Магги слезала с постели, продолжая кричать, и вдруг послышались шаги, приближавшиеся к комнате. Мистер Стеллинг пришел первый из своего кабинета сверху. Он нашел обоих детей на полу. Том впал в обморок и Магги трясла его за ворот курточки, продолжая кричать. Бедное дитя! она думала, что он умер, и все-таки она трясла его, как будто надеясь этим возвратить его к жизни. Чрез минуту она рыдала от радости, потому что Том открыл глаза: она не могла еще сожалеть о его больной ноге: она была так счастлива его оживлением.

Бедный Том героически выдержал свою боль и решился сказать про Паультера, сколько это было неизбежно; пять шилингов остались тайною даже для Магги. Но на сердце у него была страшная тягость, такая страшная, что он не смел даже сделать вопроса, опасаясь услышать роковое «да». Он не смел спросить доктора иди мистера Стеллинга: «буду ли я хромать, сэр». Он достаточно владел собою, чтоб не кричать от боли; но когда его нога была перевязана и он остался один с Магги, сидевшею у его постели, они оба начали плакать, положив свои головы на одну подушку. Том думал про себя, что он будет ходить на костылях, как сын кузнеца; а Магги, неугадывавшая, что у него было на уме, плакала для компании; ни доктору, ни мистеру Стеллингу не пришло в голову предупредить эти опасение Тома и обнадежить его отрадными словами. Но Филипп высмотрел, когда доктор ушел и, отведя в сторону мистера Стеллинга сделал ему именно тот самый вопрос, которого не решался предложить Том.

– Извините меня, сэр, мистер Аскерн не говорит, что Том будет хромать?

– О, нет, нет! – сказал мистер Стеллингь: – только на время.

– Как вы думаете, сэр, говорил он это Теливеру?

– Нет, об этом ему ничего не было говорено.

– Могу я пойти и сказать ему об этом, сэр?

– Конечно, теперь вы мне напомнили: пожалуй, он еще тревожится этим. Подите в его спальню, только не делайте шума.

Филиппу сейчас пришло в голову, когда он услышал про этот случай «не будет ли Теливер хромать? Тяжело это будет для него, и непрощенные до сих пор оскорбление Тома теперь были сглажены сожалением о нем. Филипп чувствовал, что состояние отчуждение теперь миновало, что страдание и грустное лишение сближало их. Его воображение не останавливалось на внешности несчастья, на будущем его влиянии на жизнь Тома; но ему живо представилось, что чувствовал Том: ему было только четырнадцать лет, но эти годы возросли среди сознание тяжелой участи.

– Мистер Аскерн говорит, что скоро вы совсем выздоровеете, Теливер, – сказал он робко, подходя тихо к постели Тома. – Я сейчас спрашивал у мистера Стеллинга и он говорит, что вы будете ходить так же хорошо, как и прежде.

Том посмотрел, задержав на минуту дыхание, как это бывает от внезапной радости; потом он вздохнул и взглянул своими голубо-серыми глазами прямо в лицо Филиппу, как не делал он этого слишком две недели. Это известие только открыло Магги возможность несчастья, о котором она прежде не думала и она прони кла к Тому и снова начала плакать.

– Не будь такая глупая, Магги, – сказал Том нежно, чувствуя опять свою храбрость: – я скоро буду здоров.

– Прощайте, Теливер, – сказал Филипп, протягивая свою крошечную руку, которую Том сейчас же сжал своими массивными пальцами.

– Послушайте, Уоким, – сказал Том: – попросите мистера Стеллинга, чтоб он вам позволил иногда приходить сюда посидеть со мною, пока я оправлюсь: вы мне будете рассказывать про Роберта Брюса, что вы знаете.

После этого Филипп проводил все время, свободное от классных занятий, вместе с Томом и Магги. Том по-прежнему любил слушать военные рассказы; но он теперь сильно стоял за факт, что все эти великие воины, совершившие удивительные подвиги и выходившие невредимыми, были одеты в латы, которые, по его мнению, облегчали бой. Он никогда не повредил бы своей ноги, если б она была обута в железо. С большим интересом он слушал новую историю Филиппа про одного человека, у которого была жестокая рана в ноге и который кричал так ужасно от боли, что его друзья не могли этого выдержать и высадили его на берег на пустынный остров, оставя ему какие-то чудесные ядовитые стрелы, чтоб убивать ими животных себе в пищу.

– Вы знаете, я вовсе не кричал, – сказал Том: – и я надеюсь, у меня нога болела так же, как и у него. Кричат только трусы.

Но Магги настаивала, что позволительно кричать, когда что-нибудь очень болит, и со стороны людей было очень жестоко не выносить криков. Ей хотелось узнать, имел ли Филоктет сестру и отчего не осталась она с ним на пустынном острове, чтоб ухаживать за ним?

Однажды, вскоре после того, как Филипп рассказал эту историю, он и Магги сидели вдвоем в классной комнате, пока Тому перевязывали ногу. Филипп занимался своими уроками, а Магги, походив по комнате и, не принимаясь ни за что, потому что скоро ей можно было идти опять к Тому, подошла к Филиппу, и облокотясь на стол возле него, смотрела, что он делал. Теперь они были старыми друзьями и не стыдились друг друга.

– Что вы читаете теперь по-гречески? – сказала она. – Это стихи. Я могу это распознать, потому что строчки такие короткие.

– Это про Филоктета, хромого человека, про которого я вам вчера рассказывал, – отвечал он, опершись головою на руку и смотря на нее, как будто ему вовсе не было досадно, что его прервали. Магги оставалась в прежнем положении, облокотившись обеими руками и передвигая свои ноги, между тем черные глаза ее бросали неопределенный, мечтательный взгляд, как будто она совершенно забыла и про Филиппа и про его книгу.

– Магги, – сказал Филипп, минуту или две спустя, по-прежнему облокотившись и продолжая смотреть на нее: – если б у вас был такой же брат, как я, любили бы вы меня, как Тома?

Магги вздрагнула, выходя из задумчивости, и – сказала:

– Что?

Филипп повторил свой вопрос.

– О, да; более, – отвечала она. – Нет, не более; я не думаю, чтоб я могла любить вас более Тома; но мне было бы вас так жаль, так очень жаль.

Филипп, покраснел. Он хотел знать, любила ли бы она его при всем его безобразии; и все-таки, когда она ему открыто намекнула на него, ему неприятно было ее сожаление. Магги, как ни была она молода, почувствовала свою ошибку. До сих пор она по инстинкту вела себя так, как будто она не замечала безобразия Филиппа. Ее собственная чувствительность и опытность, посреди домашних пересудов, достаточно ее научили этому, как будто ею руководствовало самое окончательное воспитание.