– Я вовсе не подразумевал вашей неприязни к ним, – сказал Филипп, который имел основание отчасти разделять это мнение о Томе, хотя, впрочем, чувство мести вовсе не такое хорошее чувство, чтоб его стояло сохранить. – Я хотел сказать, что смешная злоба была питать неприязнь к беззащитной девушке, имеющей довольно рассудка и доброты, чтоб не разделять их предрассудки. Она никогда не вмешивалась в фамильные распри.

– Что это значит? Мы не спрашиваем о женщине, что она делает, или говорит, а какого она семейства. Вообще тебе унизительно даже думать о женитьбе на дочери старика Теливера.

В первый раз во время разговора Филипп несколько забылся и покраснел от злобы.

– Мисс Теливер, – сказал он резко: – обладает такими качествами, что только глупцы могут считать ее принадлежащей к среднему сословию. Она в высшей степени воспитана и образована, а ее друзья, кто бы они там ни были, почитаются всеми за людей благородных и честных.

Уоким злобно и вопросительно взглянул на сына. Филипп, однако, на него не смотрел и чрез несколько минут, как бы почувствовав укор совести, продолжал развивать свою мысль:

– Найдите одного человека в Сент-Оггсе, который бы не сказал, что я не стою такой красавицы.

– Ее ты не стоишь, нет! воскликнул Уоким, забыв все на свете, кроме своей гордости, как отца и человека. – Это было бы чертовское счастье ей выйти за тебя. Все пустяк. Что значат случайные физические недостатки, когда девушка только действительно любит.

– Но девушки обыкновенно не влюбляются в таких людей, – сказал Филипп.

– В таком случае, – отвечал Уоким, несколько резко: – если она не любит тебя, то ты бы мог меня пощадить и не говорить о ней вовсе, и не давать мне труда отказать в том, что, вероятно, никогда бы не случилось.

С этими словами Уоким вышел из комнаты, не оборачиваясь, и хлопнул дверью за собою.

Филипп почти не сомневался, что сцена эта подействует на отца желанным образом. Но его нервы, чувствительные как у женщины, были сильно потрясены. Он решился не идти вниз обедать, ибо чувствовал, что не может видеть отца. Уоким имел привычку, когда у него не было гостей, ходить гулять вечером часов в шесть или семь, и потому Филипп, так как было уже много после полудня, запер свою комнату и пошел из дома, думая воротиться только тогда, когда отец уйдет гулять. Он сел в лодку и поехал вниз по реке в любимую им деревеньку, где он пообедал и остался до тех пор, когда пришла пора идти домой. Он никогда еще не ссорился с отцом и ему тошно было подумать, что эта распря могла продолжаться несколько недель; а чего не могло случиться в это время? Он не позволял себе ясно определить значение этого вопроса. Но если он будет признан публично законным женихом Магги, то оставалось менее оснований для подозрений и страха.

Пришел домой, Филипп опять удалился в свою комнату и кинулся, от усталости, в кресло. Сначала он бессмысленно смотрел на виды озер и скал, расставленные по комнате; и наконец задремал. Во сне он видел, как будто Магги скользила вниз по гладкому, зеленому руслу водопада, а он стоял около, бессильный, не имея возможности ей помочь. Какой-то внезапный, страшный треск разбудил его.

Это был скрип отворявшейся двери. Взглянув в окно, Филипп удостоверился по незаметной перемене в свете, что спал не более нескольких часов. Вошедший был его отец. Филипп предложил ему сесть в кресло, но тот поспешно сказал:

– Нет, сиди. Я лучше похожу по комнате.

Он несколько раз прошелся взад и вперед, потом, остановившись против сына и сунув руки в боковые карманы, он начал говорить, как бы продолжая непрерванный разговор:

– Однако, эта девушка верно любила тебя, Филя, а то бы она не приходила на свидание.

Сердце Филиппа забилось, и он несколько покраснел. Он не вдруг – отвечал.

– Она любила меня еще в Кингс-Лортоне за то, что я долго сиживал у ее брата, когда он ушиб себе ногу. Она этого не забывала и считала меня своим другом уже с давних пор. Она не воображала, что я ее люблю, когда приходила на свидание.

– Хорошо; но, ведь, ты, наконец, объяснился же ей, в любви. Что ж она тогда – сказала? – спросил Уоким, продолжая ходить по комнате.

– Она – сказала, что любит меня.

– Черт возьми! чего ж тебе больше? Кокетка она?

– Она тогда была очень молода, продолжал, несколько заикаясь Филипп. – Я боюсь, она едва пони мала, что чувствовала. Я боюсь, наша долгая разлука и мысль, что обстоятельства наши должны нас всегда разлучить не изменили ли ее чувств.

– Но она в городе. Я видел ее в церкви. Ты с ней говорил с тех пор, что воротился?

– Да, у мистера Дина. Но я не мог по нескольким причинам возобновить моего предложение. Одно препятствие было бы устранено, если б вы дали свое согласие и не прочь были бы назвать ее невесткой.

Уоким несколько минут молча смотрел на портрет Магги.

– Она совсем не похожа на твою мать, Филя, – сказал он, наконец. – Я видел ее в церкви. Она лучше, чем на портрете; чертовски славные глаза и фигура. Но, кажется, она опасная женщина, с ней трудно справиться.

– Она очень нежна и полна любви и привязанности; в ней столько простоты и совершенное отсутствие искусственности и жеманства, столь свойственных другим женщинам.

– А! – сказал Уоким; повернувшись к сыну, он продолжал: – твоя мать казалась гораздо нежнее; у ней были, как у тебя, серые глаза и каштановые, вьющиеся волосы. Ты не можешь ее хорошо помнить. Тысячу раз жаль, что у меня нет ее портрета.

– Вот, видите ли, не рады ли бы вы были, чтоб и я имел такое же счастье, батюшка, чтоб жизнь моя была так же светла? Для вас не существует уз святее тех, которые вы заключили двадцать восемь лет назад, и с тех пор они все становились вам более и более святыми.

– Ах, Филипп! ты один можешь из меня все сделать, – сказал Уоким, протягивая руку сыну. – Мы не должны расставаться, если только это возможно. Что ж мне теперь делать? Пойдем вниз и научи меня. Прикажешь ли мне ехать к этой черноокой красавице?

Когда главное препятствие было устранено, Филипп свободно мог толковать с отцом о будущем родстве с Теливерами, о их желании достать назад мельницу и о временном ее перемещение в руки Гест и комп. Он теперь мог себе позволить говорить убедительно и неотступно, и отец его на все согласился с большею готовностью, чем он ожидал.

– Что касается мельницы, то мне, право, все равно, – сказал он, наконец, с какой-то сердитой сговорчивостью. – У меня было, черт знает, сколько забот с ней, особенно это последнее время. Я ничего более не желаю, как чтоб мне уплатили за все мои улучшение. Но ты не должен, однако, у меня просить: я ни за что не хочу иметь прямо дело с молодым Теливером. Ты можешь, если хочешь, проглотить его ради сестры, но я не знаю соуса, который помог бы мне его проглотить.

Оставляю вам, читатели, вообразить, с каким приятным чувством пошел Филипп на другой день к мистеру Дину, чтоб передать, что отец его готов открыть переговоры. Люси была в восторге и с торжеством спрашивала отца: не выказала ли она действительно гениальных способностей к делам? Мистер Дин был несколько озадачен и подозревал, что, верно, между молодыми людьми было что-нибудь, чего он не знал. Но для людей, подобных мистеру Дину, отношение между молодыми людьми столь же были чужды настоящих целей жизни, как и отношение между птицами или бабочками. Они могли быть только важны, если можно было доказать, что они имеют дурное влияние на денежные дела. А в этом случае, напротив, они, казалось, в высшей степени благоприятствовали делам.

В день базара Магги, уже без того имевшая большой успех в сент-оггском обществе, затмила своею красотою всех окружавших ее разодетых в пух женщин, хотя рама была в простом, белом, кисейном платье, которое, сколько я подозреваю, было взято из гардероба тетки Пулет. Нам редко случается видеть, как много зависят наши успехи в обществе от внешней обстановки, разве только когда мы встречаем женщину вполне красавицу и вместе с тем безыскусственную без красоты, мы привыкли называть простоту неловкостью.