– Поцелуй меня, Магги… Подойди ко мне, Бесси… Ты устрой так, Том, чтоб купить кирпичную могилу, где бы мать твоя и я могли лежать вместе.

Проговорив эти слова, он отвернулся от них и лежал молча несколько минут. Они смотрели на него, не смея сойти с места. Утренний свет, пробивавшийся в комнату, дал им возможность заметить какую-то тяжесть во всем его лице и тусклость его глаз. Наконец он подозвал Тома и сказал:

– Я имел свою очередь… я побил его. Это было справедливо. Я никогда ничего не хотел, кроме справедливого.

– Но, отец, милый отец! проговорила Магги (какое-то неизъяснимое чувство тревоги взяло у ней верх над горем): – вы прощаете ему… вы всем теперь прощаете?

Не обращая своего взгляда к ней, он – отвечал:

– Нет, моя девочка, я не прощаю ему… Что тут общего с прощением?… Я не могу любить мошенника…

Голос его становился глуше; он все что-то хотел еще сказать, но напрасно шевелил губами: язык более его не слушался. Наконец он с трудом пробормотал:

– Разве Бог прощает мошенников?… Если прощает… то меня подавно простит…

Он начал судорожно двигать руками, как бы желая отстранить какую-то тяжесть, которая давила это. Два или три раза послышались отрывистые слова: «Мир… не по силам… честный человек… непостижимо…» Вскоре их заменил один невнятный шепот; он никого более не узнавал. Настало последнее молчание; но это была не смерть. Еще с час или более грудь его тяжело поднималась; его усыпленное дыхание постепенно ослабевало; холодный пот выступил на лбу. Наконец наступило совершенное безмолвие, и душа бедного Теливера навсегда перестала заботиться о решении горьких загадок жизни.

Теперь явилась и помощь: Лука с женою и мистер Тернбуль; последний приехал поздно; он только мог сказать «он умер!»

Том и Магги вместе сошли вниз, в комнату, где стояло осиротелое кресло отца. Они оба взглянули на знакомое место и Магги первая – воскликнула:

– Том, прости меня… будем любить друг друга вечно.

Они обнялись и зарыдали.

Хорошо-меблированная гостиная с открытым настежь фортепьяно и с красивым видом в сад, который постепенно спускается до берегов Флосы, где находится небольшой домик для хранение лодок, принадлежащих мистеру Дину. Следовательно, хорошенькая с белокурыми кудрями девушка, в трауре, прилежно-занимающаяся вышиваньем, Люси Дин; а красивый молодой человек, который наклонился вперед в своем кресле и машет и щелкает ее ножницами, перед тупой мордой кинг-чарльза, лежащего на ее коленях, никто иной, как Стивен Гест. Его кольцо с брильянтом, окруженным розами, и вид небрежного досуга, в двенадцать часов пополудни – все это приятные плоды самых обширных во всем Сент-Оггсе маслобойни и буяна. С первого взгляда в игре его с ножницами есть нечто пошлое, но, при ближайшем рассмотрении, вы тотчас заметите, что в этой забаве кроется намерение, делающее ее совершенно-достойною такого длинного господина с обширным лбом, как мистер Гест. Вы увидите, что Люси нужны ее ножницы, что она поневоле принуждена откинуть назад кудри, поднять свои карие глаза, улыбаться, глядя вниз на его лицо, которое почти касается ее колен, и протянув свою прозрачную розовую ручку, сказать:

– Дайте мне, пожалуйста, мои ножницы, если вы можете на время отказаться от удовольствия, дразнить мою бедную Минни.

Глупые ножницы, как нарочно, глубоко засели на крайних суставах его пальцев, и новый Геркулес протягивает их, с видом совершенной беспомощности.

– Скверные ножницы приходятся поперег пальцев, говорит он. – Пожалуйста, снимите их.

– Снимите их сами, другой рукой, лукаво – отвечала Люси.

– Ах! да я не могу же сделать этого левой рукой: ведь я не левша.

Люси смеется и ножницы, нежно снимаются ее прозрачными пальчиками, что без сомнения, располагает мистера Стивена повторить свою проделку da capo. Поэтому, он старается улучить минуту, тогда ножницы освободятся, чтоб снова завладеть ими.

– Нет, нет! говорит Люси, пряча их в свой рабочий ящик: – вы не получите более моих ножниц, вы и так уж иступили их. Не заставляйте более Минни, ворчать. Сидите смирно, ведите себя прилично и я скажу вам новость.

– Что такое? спрашивает Стивен, откидываясь назад в кресле и свешивая правую руку. В этом виде его можно было бы изобразить на портрете, как красивого молодого человека, лет двадцати-пяти, с четырехугольным лбом, с короткими темно-русыми волосами, которые, как сноп, стояли кверху, слегка завиваясь на концах, и с полужгучим и полусаркастическим взглядом, из под хорошо очерченных горизонтальных бровей.

– Что, это очень важная новость?

– Да, очень. Отгадайте.

– Вы намерены переменить диету Минни и давать ей ежедневно по три раза ратафии, разбавленной десертной ложкой сливок?

– Нет, не угадали.

– Ну, так мистер Кен говорил проповедь, против Кольд-Крима, и все вы барыни восстали против этого, говоря, что это тяжкий крест, которого никто не в состоянии нести.

– Ах, как можно! – сказала Люси, придавая своему личику серьезный вид. – Как скучно, что вы не можете отгадать моей новости, между тем, как она касается одной вещи, о которой я упомянула вам недавно.

– Но, ведь вы недавно много о чем говорили со мной. Или ваше женское тиранство требует, что когда вы, между прочими предметами разговора, касаетесь именно того, который вы называете одной вещью, то я немедленно должен отгадать это но этому признаку?

– Вы, я знаю, думаете, что я глупа?

– Я думаю лишь только, что вы очаровательны.

– И что глупость одна из причин моей очаровательности – не правда ли?

– Этого я не говорил.

– Я знаю, что вы, мужчины, вообще скорее любите, чтоб женщины были глупы. Филипп Уоким выдал вас: он – сказал это однажды; когда вас не было.

– О, я знаю, что у Филиппа совершенно дикие понятия на этот счет. Он должен быть влюблен в какую-нибудь незнакомку, в восторженную Беактрису, которую он видел где-нибудь за границей.

– Кстати! – сказала Люси, оставив на время свою работу: – мне сейчас пришло на ум, что я никогда не могла доискаться, разделяет ли моя двоюродная сестра Магги нерасположение ее брата видеться с Филиппом. Том ни за что не войдет в комнату, если знает, что в ней Филипп: может быть, Магги такая же, и тогда нам нельзя будет более петь наших веселых песен – не правда ли?

– Как! Неужели ваша двоюродная сестра приедет гостить к вам? – спросил Стивен с видом легкой досады.

– Да, это и была моя новость, о которой вы уже забыли. Она намерена оставить свое место, на котором была около двух лет, бедняжка, с самой смерти ее отца, и пробудет со мной месяц или два, надеюсь, и более.

– Что же, я должен быть доволен этим известием?

– О, нет, нисколько, – сказала Люси слегка обиженным тоном. – Я довольна; но это, разумеется, для вас не есть причина радоваться. Нет на свете девушки, которую бы я любила, как люблю кузину Магги.

– И вы, Конечно, будете неразлучны, когда она приедет. Не будет никакой возможности видеть вас с глазу на глаз, разве вы найдете для нее обожателя, который бы в подобных случаях составил ей пару. Но что за причина их нерасположение к Филиппу? А то он мог бы быть полезен в этом отношении.

– Это семейная ссора с Филипповым отцом. При этом, говорят, были очень грустные обстоятельства; я никогда хорошо не знала и не пони мала их. Дядя Теливер был очень несчастлив, потерял все свое состояние и, кажется, он полагал, что мистер Уоким был отчасти причиной этого. Мистер Уоким купил дорнкотскую мельницу, издавна принадлежавшую дяде, и в которой он постоянно жил. Вы должны помнить дядю Теливера – не правда ли?

– Нет, – сказал Стивен с несколько надменным равнодушием. – Я не раз слышал это имя и, быть может, видел и самого дядю вашего, но не знал, что это был он. Я таким образом смутно знаю половину лиц и имен в околотке.

– Он был очень горячий человек. Я помню, что когда я была маленькой девочкой и хаживала к двоюродным брату и сестре, то он часто пугал меня, говоря так, как будто сердится. Папа говорил мне, что накануне его смерти у них была страшная ссора с мистером Уокимом, но что ее заглушили. Это было в то время, когда вы были в Лондоне. Папа говорит, что дядюшка во многом ошибался, потому что был ожесточен. Но, разумеется, Тому и Магги должно быть весьма горько, когда им напоминают об этом. Они столько перенесли! Магги была со мной в школе шесть лет назад, когда ее взяли оттуда, вследствие разорение ее отца, и с тех пор, я думаю, она не имела никаких удовольствий. После смерти ее отца она занимала жалкое место в школе, потому что хотела быть независимою и не желала жить с теткой Пулет; я же не могла просить ее приехать сюда в то время, потому что моя милая мама была так больна, и у нас у самих было так грустно. Вот почему я и хочу, чтоб она теперь приехала сюда и наконец имела бы длинный, длинный праздник.