– Вы являете ангельскую доброту, – сказал Стивен, глядя на нее с восторженною улыбкой: – в особенности же, если она так же приятно умеет беседовать, как ее мать.

– Бедная тетушка! Жестоко с вашей стороны смеяться над ней. Она мне чрезвычайно полезна: хозяйством управляет превосходно, гораздо-лучше нежели то сделала бы чужая, и была для меня большим утешением во время болезни мамы.

– Да; но, в общественном отношении, я предпочитаю ей ее представителей, как-то, вишни вареные в водке и пирожки с битыми сливками. Я с содроганием думаю о том, как ее дочь постоянно будет лично присутствовать между нами, не имея никаких приятных представителей подобного рода. Воображаю себе толстую белокурую девицу, с круглыми голубыми глазами, которая молча будет глядеть на нас.

– О да! – воскликнула Люси, лукаво улыбаясь и хлопая в ладони: – как верно вы описываете Магги; вы, должно быть, ее видели.

– Нет, право; я только отгадываю, какова должна быть дочь мистера Теливера; кроме того, если ее присутствие должно быть причиною изгнание отсюда Филиппа, который занимает у нас место тенора, то оно тем станет для меня еще приятнее.

– Но я надеюсь, что этого не будет. Я хочу просить вас зайти к Филиппу и сказать ему, что Магги должна приехать к нам. Он очень хорошо знает чувства к нему Тома и всегда старается с ним не встречаться; поэтому он не удивится, если вы ему скажете, что я прошу его не приходить к нам, пока я не напишу ему – Я думаю, что было бы лучше, однако ж, если б вы написали ему со мной. Вы знаете, как он мнителен: малейшая вещь могла бы отбить у него вовсе охоту приходить сюда, и вы знаете, какого труда нам бы стоило потом убедить его. Я никогда не могу уговорить его идти со мною в парк Раус: он, кажется, не любит моих сестер. Одно только ваше волшебное прикосновение к нему способно его успокоить, когда он ощетинится.

Стивен завладел маленькой рукой Люси в то время, как она протягивала ее к столу, и слегка коснулся ее губами. Маленькая Люси почувствовала некоторую гордость и удовольствие. Они находились в том периоде ухаживанья, который составляет лучшую минуту жизни, самый свежий цвет страсти, когда обе стороны уверены во взаимной любви, хотя не было сделано никакого формального объяснение и все основано только на обоюдных догадках, превращающих самые пошлые слова и простые движение в звуки сладкие и приятные, как самый лучший запах жасмина. Всякие обязательства не дают более места воображению; они становятся уже жасминами, собранными и поданными в виде огромного букета.

– Смешно, однако ж, что вы так метко описали наружный вид и манеры Магги, – сказала лукавая Люси: – потому что, ведь, она бы могла же быть похожа на своего брата, а у Тома глаза на выкате и он, вы знаете, далеко не имеет привычки глазеть на людей.

– О, я полагаю, что он похож на отца: он, кажется, горд как Люцифер. Я не думаю, однако ж, чтоб и он был блестящим собеседником.

– Я люблю Тома. Он подарил мне Минни, когда я потеряла Лоло. Папа его также очень любит; он говорит, что у него отличные правила. Это по его милости, что его отец мог перед смертью заплатить все свои долги.

– Да, да, я слышал об этом. Недавно ваш батюшка говорил об этом с моим отцом в один из их бесконечных послеобеденных деловых разговоров. Они хотят сделать что-нибудь для молодого Теливера: он избавил их от огромной потери, прискакав домой с какой-то волшебной быстротой, точь-в-точь Турпин, с известием о прекращении дел какого-то банка, или что-то в этом роде.

Стивен встал с места и подошел к фортепьяно, напевая фальцетом: «Милая подруга» и перелистывая в то же время ноты «Сотворение мира»; которые лежали перед ним открытые на этажерке.

– Споемте с вами это, – сказал он, когда Люси встала с места…

– Что? «Милая Подруга», я не думаю, чтоб это было по вашему голосу.

– Ничего, за то это совершенно подходит к моим чувствам, а это главное условие хорошего пение, и Филипп должен будет с этим сознаться. Я – заметил, что люди с плохим голосом большею частью бывают этого мнение.

– Филипп намедни разразился бранью против «Сотворение Мира», – сказала Люси, садясь за фортепьяно.

– Он говорит, что оно наполнено такими сахарными нежностями и другими приторностями, как будто оно написано для именин какого-нибудь германского великого герцога.

– Тфу! Он сам падший Адам с испорченным характером. Мы с вами Адам и Ева в раю. Ну-ка, начните с речитатива, ради морали. Вы пропоете все обязанности женщины:

«Из послушание возникает моя гордость и мое счастье» (And from obedience grews my pride and happines.).

– О нет, я не стану уважать Адама, который растягивает tempo, как вы это делаете, – сказала Люси, начиная играть дуэт.

Нет сомнение, что любовь тогда только бывает без боязни и недоверия, когда влюбленные имеют возможность петь дуэты, когда нежное сопрано и густой бас сливаются в одну ноту; особенно в то время, когда музыка составляла такую редкость в провинции, любители музыки неизбежно влюблялись друг в друга.

Даже политические убеждение подвержены опасности быть забытыми при таких обстоятельствах; и скрипка, привыкшая держаться старого порядка, готова поддаться безнравственному влиянию виолончели – прогресиста. Так и в настоящем случае, нежное сопрано и густой бас, распевая:

верили этим словам, потому что пели их вместе.

– Теперь перейдемте к великой песни Рафаэля, – сказала Люси, когда они окончили свой дуэт.

– Вы неподражаемо исполняете «голос тварей».

– Это похоже на комплименты, – сказал Стивен, глядя на часы.

– Боже мой! уж половина второго. Я как раз успею только пропеть это.

Стивен взял с большою легкостью ноты, подражающие тяжелому бегу животных; но когда у певца два слушателя, то есть место различным впечатлением. Люси была в восторге; Минни же, которая при начале музыки, дрожа, забилась в свою корзину, эти громовые звуки пришлись так не по вкусу, что она выскочила и спряталась под самую отдаленную шифоньерку, как в место, самое удобное для собаки, чтоб выжидать удары судьбы.

– Прощайте, милая подруга, сказал, но окончании песни, Стивен, застегивая свой сюртук и с улыбкой глядя на сидевшую перед фортепьяно девушку, причем он имел несколько покровительственный вид любовника. – Мое счастье непостоянно, потому что я должен скакать домой: я обещал воротиться к завтраку.

– Так вы не можете заехать в Филиппу? Впрочем, это ненужно: я – сказала в моей записке все, что следует.

– Вы завтра, вероятно, будете заняты вашей кузиной?

– Да, у нас будет маленькое семейное собрание. Том у нас обедает, и бедная тетушка в первый раз будет снова с обоими детьми своими. Это будет очень приятно; я много об этом думаю.

– Но могу я прийти после завтрака?

– О, да! приходите, и я вас представлю кузине Магги, хотя, просто, нельзя поверить, чтоб вы ее никогда не видывали – так хорошо вы ее описали.

– Прощайте же.

За этим последовало легкое пожатие рук, и минутная встреча взоров, после каковых у молоденькой девушки часто румянец и улыбка не исчезают тотчас, как только затворится дверь и остается расположение ходить взад и вперед по комнате вместо того, чтоб сидеть смирно за вышиваньем или каким-либо другим полезным занятием. По крайней мере таково было люсино впечатление; и я надеюсь, что вы не подумаете, что если она во время ходьбы по комнате взглянула на себя в зеркало, висевшее над камином, то это происходило оттого, что тщеславие заглушало в ней другие, более нежные чувства. Если мы желаем убедиться, что мы не глядели пугалом в течении разговора, продолжавшегося несколько часов, то это положительно можно считать еще не более как выражением доброжелательства и, вместе с тем, уважение к ближнему. А в Люси было столько такого доброжелательства, что, мне кажется, все проявление эгоизма в ней были преисполнены его, как то бывает с некоторыми людьми, образчики которых вы, верно, знаете, у которых самые выражение доброжелательства сильно отзываются эгоизмом. Даже теперь, в это время, как она расхаживает взад и вперед и в сердце ее приятно шевелится сознание, что она любима особой, играющей первую роль в ее маленьком мире, вы можете приметить в ее карих глазах постоянное выражение добродушие, совершенно поглощающего невинные минутные проблески тщеславия; и если она счастлива, вспоминая о своем обожателе, то это потому, что в ее мыслях он тесно связан с предметами других привязанностей, наполнявших ее мирную жизнь. Даже теперь ум ее с той неуловимой подвижностью, которая заставляет два различные потока чувств, или воображение, сливаться в один, беспрерывно переходит от Стивена к полуоконченным ею приготовлением маггиной комнаты. Кузина Магги будет принята ею как самая знатная гостья, даже лучше, потому что у ней в спальне будут висеть люсины лучшие картинки и гравюры, а на столе – великолепнейший букет весенних цветов. Магги будет наслаждаться всем этим, она так любит хорошие вещи! Тетушка Теливер, о которой никто не заботится, также будет неожиданно обрадована нарядным новым чепцом и тем, что будут пить за ее здоровье, о чем Люси собиралась переговорить в тот вечер с отцом. Из всего этого ясно следует, что ей некогда было много заниматься собственными любовными делами. С такими мыслями она направилась было к дверям, но вдруг остановилась: