– Ах, кому-то достанется хорошее дело!

Бакстер оставался открытым в продолжение восьми часов; теперь уже было около пяти; и если люди часто ссорятся, то, Конечно, ссоры их не могут продолжаться долее известного времени.

Мистер и мистрис Глег разговаривали в этот вечер очень дружелюбно про Теливеров. Мистер Глег допускал, что Теливер был человек горячий и что, может статься, он и спустит свое состояние; мистрис Глег соглашалась с таким мнением, объявила, что это ниже ее достоинства обращать внимание на обращение такого человека и что для своей сестры она оставит у него свои пятьсот фунтов, тем более что с залогом она получит за них только четыре процента.

Благодаря этой новой перемене в мыслях мистрис Глег для мистрис Пулет, к ее удивлению, было очень легко вести переговоры. Мистрис Глег, правда, оборвала се довольно резко, как могла она подумать учить старшую сестру, что ей делать в семейных делах. Особенно она оскорбилась доводом мистрис Пулет, что соседи станут говорить худо, когда узнают про ссору в их семействе. Если добрая слава фамилии зависела только от мистрис Глег, так мистрис Пулет могла себе спокойно почивать в полной уверенности.

– Я полагаю, от меня не ожидают, – заметила мистрис Глег, заключая разговор: – чтоб я первая поехала к Бесси, или стала на колени перед мистером Теливером и просила у него прощение; но я зла не буду помнить; и если мистер Теливер будет говорить со мною вежливо, я буду ему отвечать также вежливо. Никто не имеет права учить меня приличию.

Находя теперь излишним заступаться за Теливеров, естественно, тетка Пулет стала менее заботиться о них и обратилась к неприятностям, которые она вчера терпела от потомков этой несчастной четы. Мистрис Глег выслушала обстоятельное повествование, которому помогла необыкновенная память мистера Пулет, и между тем, как тетка Пулет сожалела о несчастье бедной Бесси и пансионе, где, Конечно, не предлагала платить пополам за Магги, где, Конечно, могла измениться ее смуглота, но где, по крайней мере, возможно было искоренить в ней другие пороки, мистрис Глег порицала Бесси за ее слабость и призывала всех в свидетели, кто останется в живых, когда не выйдет прока из детей Теливера, что она говорила это всегда с самого начала, прибавляя, что все ее слова удивительно как сбывались.

– Так я могу заехать к Бесси и сказать, что вы не сердитесь и что все останется по-прежнему? – сказала мистрис Пулет перед уходом.

– Да, можете, Софи, – сказала мистрис Глег: – можете сказать мистеру Теливеру и Бесси также, что я злом за зло платить не стану. Я знаю, моя обязанность, как старшей, подавать пример во всех отношениях, и я так и делаю. Никто не скажет про меня иначе, кому только дорога правда.

Мистрис Глег была таким образом совершенно-довольна своим великодушием; и вы можете представить себе, какое действие произвело на нее получение короткой записки от мистера Теливера, в которой он известил ее, что ей нечего беспокоиться о своих пятистах фунтах, что они будут ей заплачены в течение следующего месяца вместе с процентами. И кроме того, что мистер Теливер не желает быть невежею перед мистрис Глег и что она навсегда найдет радушный прием в его доме, когда ей угодно будет приехать, но что ему ненужно от нее никаких милостей ни для себя, ни для своих детей.

Бедная мистрис Теливер ускорила эту катастрофу, в полной надежде, что одинаковые причины во всякое время могут произвести различные последствия. Часто она замечала, что мистер Теливер решался на поступок только по одному упрямству; потому что другие говорили или сожалели о нем, что он этого не мог сделать, или каким-нибудь образом затрагивали его самолюбие: и все-таки она думала сегодня особенно порадовать его, передавая ему за чаем, что сестра Пулет поехала уговорить на мировую сестру Глег и что ему нечего беспокоиться о платеже денег. Твердая решимость достать деньги не покидала мистера Теливера; но теперь он положил себе сейчас написать записку к мистрис Глег, которая отымала всякую возможность увернуться от платежа. Мистрис Пулет поехала просить для него милости – как бы не так! Мистер Теливер не охотник был писать письма и находил, что соотношение между разговором и письменным языком или, попросту, правописание было самою курьезною вещью в этом курьезном мире. Несмотря на это, однако ж, под влиянием лихорадочного раздражение, работа была кончена скорее обыкновенного; и если правописание у него было не такое, как у мистрис Глег, то это было потому, что она принадлежала точно также как и он, к поколению, считавшему орфографию делом вкуса.

Мистрис Глег не изменила вследствие этого письма и не лишила детей мистера Теливера шестой или седьмой части своей тысячи фунтов; у нее были своего рода принципы. Никто пусть не скажет про нее, когда она умрет, что она не разделила своего достояние между своими собственными родственниками с полною справедливостью: в таком важном деле, как духовное завещание, кровь шла впереди личности и разделить собственность по капризу, а не в прямом отношении к степеням родства было бы позором. Таков был всегда принцип в семействе Додсонов; это было своего рода честь и справедливость, удержавшиеся по преданию в подобных семействах, преданию, бывшему солью нашего провинциального общества.

Но, хотя письмо не поколебало принципов мистрис Глег, разрыв семейный теперь было гораздо труднее исправить; что ж касается впечатления, которое она произвела во мнении мистрис Глег о своем достойном родственнике, то она объявила, что с-этих-пор она не намерена говорить о нем: сердце его, очевидно, было слишком испорчено. Только в конце августа, накануне отправление Тома в школу, мистрис Глег посетила свою сестру Теливер, не выходя однако ж, все время из кабриолета и удерживаясь от всяких советов, как бы нарочно показывая этим свое неудовольствие.

– Бесси должна терпеть за своего мужа, замечала она сестре Дин: – хотя мне и жаль ее.

И мистрис Дин совершенно соглашалась, что Бесси была достойна сожаление.

В этот вечер Том сказал Магги: «Ах, Магги! тетка Глег опять начала похаживать к нам. Я рад, что иду в школу; будет тебе доставаться одной!»

Магги уже было так горько от одной мысли об отъезде Тома, что это шуточное восхищение показалось ей оскорбительным и она все плакала в постели этот вечер, пока не уснула.

Мистер Теливер принужден был теперь найти поскорее человека, который бы дал ему охотно под обеспечение пятьсот. «Только это не будет клиент Уокима», говорил он сам-себе и, несмотря на это, по прошествии двух недель, оказалось противное – не потому, что мистер Теливер был слаб, по потому, что внешние обстоятельства были сильнее его. Такой человек нашелся только между клиентами Уокима. Мистер Теливер имел свою судьбу, подобно Эдипу, и в этом случае он мог привести в оправдание, подобно Эдипу, что он сам не сделал этого, но дело само на него обрушилось.

Жестоки были страдание Тома Теливера в первые три месяца им проведенные в Кингс-Лортон, под отличным руководством его высокопреподобия Уольтера Стеллинга. В академии мистера Якобса жизнь не представлялась для него особенно-трудною задачею: там было множество ребят, с которыми можно было играть; и так как Том был мастер на все игры – драку преимущественно – то он имел между всеми ними известное превосходство, которое казалось ему нераздельным с личностью Тома Теливера. Самый мистер Якобс, известный попросту под именем Старого Гогльса (потому что он носил очки) (Goggles по-английски значит старомодные очки, обделанные в кожу, которые прежде носили, чтоб защитить глаза от пыли.), не внушал тягостного уважение; и если уже это в обычае ему подобных табачных, старых лицемеров, писать как гравер, разукрашать свои подписи удивительнейшими арабесками, не слишком много думать про орфографию и декламировать, не сбиваясь «Му name is Narval» (Нарвал имя мое) (Известное стихотворение Вальтера Скотта, помещаемое обыкновенно во всех английских хрестоматиях и которое обыкновенно учат наизусть все школьники, как у нас оду Бог.), то Том, с своей стороны, был очень доволен, что ему не грозило впереди такое же совершенство. Он-то уж не будет табачным школьным учителем, но человеком с весом, как его отец, который смолоду охотился и ездил верхом на удивительнейшей вороной кобыле, какой, может быть, еще вам не удавалось видеть; Том сто раз слышал про ее высокие достоинства. Он также намерен был охотиться и сделаться в свое время человеком с весом. Он рассуждал так, что когда он вырастет большой, никто не станет спрашивать у него: хорошо ли и правильно ли он пишет; когда он вырастет, он будет барином; и станет делать что ему угодно. Трудно для него было примириться с мыслью, что его воспитание еще должно продолжиться, и что он не готовится к делу, которым занимался его отец и которое ему казалось необыкновенно-приятным, разъезжай только кругом, приказывай да езди на рынок. Священник, он думал, станет давать ему уроки из священного писание и, вероятно, заставлять его учить наизусть каждое воскресенье апостол, евангелие и тропари. Но, за неимением положительных сведений, он не мог себе представить школы и школьного учителя, которые бы не были похожи на академию мистера Якобса и этого почтенного педагога. Так, на всякий случай, в надежде встретить добрых товарищей, он запасся коробочкою с пистонами, не потому, чтоб в них была особенная надобность, но чтоб показать чужим мальчикам, что он привык обращаться с ружьем. Бедный Том таким образом, хотя он ясно видел всю тщету мечтаний Магги, сам увлекался, в свою очередь, мечтами, которые так жестоко разрушила его тяжелая опытность в Кингс-Лортони.