– Том, – сказала она, забыв недавнюю свою гордость: – Том, не проси этого у меня. Я обещаю тебе не иметь никакого сношение с Филиппом, если ты мне позволишь, его еще раз увидать или даже написать ему. Мне надо ему все объяснить. Я обещаю не видаться с ним до-тех-пор, пока наши сношение с ним будут неприятны отцу… Я чувствую, что и Филипп мне нечужой. Ведь и он несчастлив.

– Я ничего не хочу знать о твоих чувствах. Я уже – сказал ясно, чего хочу. Решайся, и скорее, чтоб мать, войдя, не помешала.

– Если я дам слово, то оно меня столько же обяжет, сколько, если б я и руку положила на Библию. Мне этого вовсе ненужно, я и так не изменю моему слову.

– Делайте, что велят, – сказал Том. – Я не могу тебе верить. Ты даже неверна сама себе. Положи руку на Библию и скажи: «отказываюсь с этой минуты втайне видеться и говорить с Филиппом Уокимом». Иначе ты нас осрамишь и огорчишь отца. Какая польза в том, что я работаю, забыв все другое, и стараюсь только уплатить долги отца, когда именно в ту минуту, когда он мог бы опять поднять гордо голову и быть счастливым, ты хочешь нанести ему жестокую обиду и свести его с ума от горя.

– Ах, Том! Неужели долги будут скоро выплачены? – воскликнула Магги, забыв на минуту свое горе и всплеснув радостно руками.

– Да, если дела пойдут, как я ожидаю. Но, продолжал он и голос его дрожал от негодование: – в то время, пока я старался и работал, чтоб возвратить отцу спокойствие и честное имя всему нашему семейству, ты сделала все, что могла, чтоб уничтожить их навеки.

Магги почувствовала сильные угрызение совести. С той минуты, как ум ее более не сопротивлялся Тому, она во всем осуждала себя и оправдывала брата.

– Том, – сказала она слабым голосом: – это было дурно с моей стороны… но я была так одинока… мне жаль было Филиппа. Я думаю, грех иметь неприязнь и ненависть против кого бы то ни было.

– Глупости! – сказал Том. – Кажется, твоя обязанность была очень ясна. Но не будем об этом говорить. Дай только обещание, повтори мои слова.

– Я должна с Филиппом переговорить.

– Ты пойдешь сейчас со мною и переговоришь с ним.

– Я даю тебе слово более с ним не встречаться и не писать ему без твоего ведома – вот одно, что я могу обещать. Я, положив руку на Библию, повторю это, если хочешь.

– Хорошо, повтори.

Магги положила свою руку на исписанный лист Библии и повторила свое обещание. Том закрыл тогда книгу, сказав: «Ну, пойдем теперь».

Они пошли молча. Магги внутренне страдала будущими страданиями Филиппа и страшилась тех горьких слов, которые, она была уверена, посыплются на голову Филиппа со стороны ее брата, но она чувствовала, что ей ничего не оставалось, кроме покорности. Ее совесть и чувство боязни были затронуты Томом; ее корчило при одной мысли, что он справедливо определил ее поступок, и в то же время душа ее возмущалась против этого определение, как несправедливого и неполного. Том, между тем, чувствовал, что Филипп начинал теперь быть предметом его негодование. Он не сознавал, сколько старого, детского отвращение, личного тщеславия и вражды проглядывало в тех горьких словах, которыми он намеревался осыпать бедного Уокима, полагая этим исполнить долг сына и брата. Том никогда не разбирал свои побуждение и тому подобные неосязаемые предметы; он твердо был убежден, что как его побуждение, так и его действия всегда хороши, иначе он бы не имел с ними никакого дела. Магги утешала себе последней надеждой, что авось Филиппа что-нибудь задержит и он не придет на свидание; тогда бы, по крайней мере, дело было бы отложено и, быть может, она бы выпросила у Тома позволение ему написать. Когда они подходили к соснам, сердце у ней забилось еще сильнее. Это была последняя минута недоумение; Филипп всегда встречал ее за соснами. Они прошли зеленую лужайку и пошли по узкой тенистой тропинке близь плотины; сделав еще поворот, они очутились лицом к лицу с Филиппом. Они остановились друг против друга. С минуту все молчали. Филипп взглянул вопросительно на Магги. Лучшим ответом ему служили бледные, дрожавшие губы и чувство страха, выражавшееся в ее больших глазах. Ее воображение, всегда уносившее ее далеко от действительности, рисовало уже ей бедного, слабого Филиппа, поверженного на землю, растоптанного ногами ее брата.

– Вы считаете достойным человека и джентльмена так поступать, сэр? – сказал Том с грубый насмешкой, когда Филипп опять устремил на него свой взгляд.

– Что вы хотите сказать? гордо – отвечал Филипп.

– Что? Отойдите подальше, а то, смотрите, чтоб я не наложил на вас руки. Я хочу сказать, что честно ли воспользоваться глупостью и неопытностью молодой девушки и побудить ее к тайным свиданиям? Благородно ли издеваться над честным семейством?

– Я отвергаю это, перебил Филипп с ужасом. – Я никогда не мог пренебрегать ничем, что касалось счастья вашей сестры. Она мне гораздо-дороже, чем вам. Я уважаю ее более, чем вы когда-нибудь сумеете ее уважать. Я охотно отдам жизнь за нее.

– Не говорите мне восторженных пустяков, сэр! Неужели вы хотите мне доказать, что вы не знали, что ей оскорбительно и вредно с вами видеться день за днем, в продолжение целого года? Неужели вы полагаете, что вы имели право ей объясняться в любви, если б даже вы ей годились в мужья, когда вы знали хорошо, что ни ваш отец, ни ее отец никогда не согласились бы на эту свадьбу? И вы… вы стараетесь снискать любовь хорошенькой, восемнадцатилетней девушки, запертой в четырех стенах несчастьем ее отца! Это ваше кривое понятие о благородстве? Я называю это подлым вероломством, старанием, пользуясь обстоятельствами, завладеть тем, что для вас слишком хорошо, чего бы вы никак не добились благородными средствами.

– Это достойно человека с вашей стороны говорить со мною подобным образом, – сказал с горькой улыбкой Филипп, дрожа от волнение. – Великаны с давних пор имеют привилегию на глупость и наглость. Вы даже неспособны понять того, что я чувствую к вашей сестре. Я ее так люблю, что даже мог бы, кажется, желать быть дружным с вами.

– Мне было бы очень жаль, если б я умел пони мать ваши чувства, – отвечал Том с презрением. – Я хочу только, чтоб вы меня поняли. Я буду беречь мою сестру; и если вы посмеете сделать малейшую попытку увидеть ее, писать ей письма или каким бы то ни было образом поддерживать ваше влияние на нее, то ваше поскудное, несчастное тело, которое бы должно было внушить вам более смирение, не защитит вас. Я вас исколочу, сделаю вас публичным посмешищем. Кто не станет смеяться при одной мысли, что вы любовник хорошенькой девочки?

– Том, я не могу больше этого терпеть, – воскликнула Магги, взволнованным голосом.

– Постойте, Магги! – сказал Филипп, с трудом выговаривая слова. – Вы притащили сюда сестру, продолжал он, взглянув на Тома, вероятно для того, чтоб она присутствовала при том, как вы меня будете пугать и оскорблять. Эти средства казались вам самыми действительными против меня. Но вы ошиблись. Пускай ваша сестра теперь говорит, и если она считает себя обязанной кинуть меня, я исполню ее малейшее желание.

– Это ради моего отца, Филипп, – сказала Магги, умоляющим голосом. – Том грозит сказать все отцу, а я уверена, он этого не перенесет. Я обещала. Я торжественно дала слово, что мы не будем иметь никакого сношение между собою без ведома брата.

– Довольно, Магги. Я не изменю своему чувству, но прошу вас считать себя совершенно свободной. Поверьте мне, что я всегда буду заботиться о вашем благе и благе тех, кто вам близки.

– Да, – сказал Том, выведенный из терпение тоном Филиппа: – вы еще говорите о желании делать добро ей и всем, кто ей близок. Делали ли вы это прежде?

– Делал, и может быть, с большею опасностью. Я желал, чтоб она имела друга, который пекся бы о ней и обходился с нею лучше, чем грубый и глупый брат, которого она напрасно так любит, и с самого малолетства.

– Да, я совершенно иначе выказываю ей свою дружбу, а именно вот как: я спасу ее от непослушание отцу и его обесчесчение, я спасу ее от унижение кинуться вам на шею и сделаться общим посмешищем, особливо же у вашего отца, ибо он полагает верно, что она недовольно хороша для его сына. Вы знали, какого рода попечение и обхождение вы ей готовили. Меня не обманешь громкими словами; я умею пони мать действия людей. Пойдем, Магги.