– Люси! да ее ведь и зовут красавицей Сент-Оггса, – заметил дядя Пулет.

– Фу! – сказал мистер Теливер, нетерпевший, чтоб кого-нибудь считали красавицей, кроме его Магги. – Люси, такая маленькая штучка, не имеет вовсе никакой фигуры. Но правда, говорят, красивые перья делают и птицу красивой. Вот, не нахожу я ничего хорошего в этих миньятюрных женщинах; они совершенно не в пропорции с мужчинами. Когда я выбирал себе жену, я выбрал ее настоящего роста, не большую и не маленькую.

Бедная мистрис Теливер, несмотря на свою увянувшую красоту, улыбнулась самодовольно.

– Но не все же и мужчины велики, – сказал дядя Пулет, только намекая на свой небольшой рост. – Молодой человек может быть хорош собою и не имея шести футов роста, как ваш Том.

– Что тут толковать о росте, лучше быть благодарным за то, что мы не горбаты, – заметила жена его. – Я сегодня в церкви видела того урода – молодого Уокима. Подумать только, что ему достанется такое богатство! А говорят, он такой странный, любит только уединение, ненавидит общество. Я, право, не удивляюсь, если он сойдет с ума, ибо ни разу не проедешь мимо Красного-Оврага, чтоб его не видеть. Он все там скитается между деревьями и кустарниками.

Это поверхностное показание тетки Пулет, что она два раза видела Филиппа в Красном-Овраге, ужасно подействовало на Магги. Волнение ее было тем сильнее, что Том сидел против нее и она старалась всеми силами казаться равнодушной. Услышав имя Филиппа, она покраснела, и чем далее тетка говорила, тем краска ее усиливалась; когда же, наконец, она упомянула о Красном-Овраге, она почувствовала, как бы вся ее тайна была открыта; она поспешно положила ложечку на блюдечко, чтоб не видно было, как ее рука дрожала. Она сидела безмолвно, сложив руки под столом, не смея даже поднять глаз. По счастью, отец ее сидел по ту же сторону стола, за дядей Пулетом, и потому не мог видеть ее лица не вытянувшись. Мать ее подоспела ей на помощь, дав другой оборот разговору. Мистрис Теливер всегда боялась, когда упоминалось имя Уокима при ее муже. Магги собралась наконец с силами и подняла глаза; они встретились с глазами Тома, но тот тотчас отвернулся. Бедная Магги легла спать в тот день, недоумевая, подозревал ли Том что-нибудь или нет. Может быть, он подумал, что ее волнение происходило только от беспокойства, что имя Уокима произнесено было при ее отце – так поняла ее и мать. Уоким для ее отца был каким-то страшным недугом, который он по неволе сознавал; но выходил из себя, когда о нем говорили другие. Магги думала, что, при ее любви к отцу, никакая степень чувствительности не могла не быть совершенно-естественной.

Однако он не довольствовался таким объяснением; он ясно видел, что в мнимом замешательстве главную роль играло какое-то другое чувство, а не беспокойство об отце. Стараясь припомнить все подробности, какие могли только усилить его подозрение, он вспомнил, что еще очень недавно слышал, как мать его бранила Магги за то, что она гуляла в Красном-Овраге, где земля еще мокра, и приходила домой с грязными башмаками. При всем том, сохранив свое прежнее отвращение к уродству Филиппа, он не хотел верить, чтоб Магги могла питать другое чувство, кроме сожаление к этому несчастному исключению из общего разряда людей. Том имел какое-то врожденное чувство суеверного отвращение ко всякому исключению из общего правила. Любовь к уроду какой бы ни было женщины была бы ему ненавистна; но со стороны собственной сестры она была, просто, невыносима. Но все же, если она имела хоть какие-нибудь сношение с Филиппом, это необходимо было прекратить; ибо, кроме того, что она себя компрометировала тайными свиданиями, она еще этим шла наперекор чувствам отца и не исполняла самых точных приказаний брата. На другое утро Том вышел из дома в том напряженном состоянии духа, которое в каждом самом обыкновенном обстоятельстве видит намек на подозреваемое им дело.

Часа в три пополудни Том стоял на пристани, разговаривая с Бобом Дженином о возможном прибытии чрез несколько дней корабля «Аделаиды», которое должно было быть так важно для них обоих.

– А! вот идет кривой Уоким, воскликнул Боб, смотря на противоположный берег. – Я издалека узнаю его или его тень. Я всегда встречаю его на том берегу.

Внезапная мысль, казалось, озарила голову Тома.

– Мне надо идти, Боб. Прощай.

И с этими словами он поспешил в амбар, попросил там, чтоб кто-нибудь его заменил, говоря, что важное дело требует его немедленного присутствия дома.

Почти бегом и взяв самую короткую дорогу, он только что достиг ворот дома и намеревался войти, как будто ни в чем не бывало, как в дверях показалась Магги в шляпке и шали. Его предположение было справедливо; он остановился, поджидая ее. Матта вздрагнула, увидев его.

– Том, каким образом ты дома? Что случилось? – сказала она глухим, дрожавшим голосом.

– Я пришел, чтоб пойти с тобою в Красный-Овраг и встретить там Филиппа Уокима, ответил Том, насупив брови.

Магги остановилась бледная, как полотно; она едва дышала и холод пробежал по ее жилам. Было ясно, что, тем или другим образом, а Том все узнал. Наконец она – сказала:

– Я не иду туда, и повернулась назад.

– Не правда, ты идешь. Но прежде я хочу с тобой переговорить. Где отец?

– Поехал куда-то верхом.

– А мать?

– На дворе, возится с курами.

– Так я могу войти и она не увидит меня?

Сказав это, Том пошел в дом. Магги шла рядом с ним. Пойдя в гостиную он сказал:

– Войди сюда.

Магги повиновалась и Том запер за ней дверь.

– Ну, Магги, расскажи мне сию минуту все, что между вами было.

– Знает ли что-нибудь об этом отец? – спросила Магги, не переставая дрожать.

– Нет, – сказал Том, с негодованием. – Но он узнает все, если ты захочешь меня обманывать.

– Я не хочу никого обманывать, ответила Магги, вспыхнув при одной мысли, что ее считают обманчивой.

– Так скажи мне всю правду?

– Быть может, ты уже все знаешь.

– Все равно, знаю ли я или нет, а ты расскажи мне все, что случилось, или отец все узнает.

– Я все скажу ради отца.

– Да, тебе очень идет теперь распространяться о любви к отцу, когда ты пренебрегла его чувствами.

– Ты никогда ничего худого не сделаешь, Том? – сказала Магги насмешливо.

– Никогда, если я знаю, что это худо, – отвечал Том с гордой откровенностью. – Впрочем, мне нечего с тобою рассуждать. Скажи мне только, что было между тобою и Филиппом Уокимом, когда в первый раз ты свиделась с ним в Красном-Овраге?

– Год назад, спокойно – отвечала Магги.

Жестокость Тома возбудила в ней решительность и поборола сознание собственной вины.

– Тебе нечего меня более спрашивать. Мы были друзьями в продолжение этого года. Мы часто виделись и гуляли вместе. Он приносил мне книги.

– И это все? – спросил Том, сердито взглянув на нее.

Магги остановилась на минуту и, решившись разом уничтожить у Тома право осуждать ее в обмане, гордо – сказала:

– Нет, не все. В субботу он признался мне в своей любви. Я об этом прежде не думала. Я на него смотрела только как на старого друга.

– И ты поощряла его любовь? – спросил Том с отвращением.

– Я – сказала ему, что и я также его люблю.

Том молчал несколько минут, устремив глаза на пол и положив руки в карман. Наконец он поднял глаза и холодно сказал:

– Тебе остается теперь, Магги, выбирать одно из двух: или ты дашь мне обещание, положив руку на Библию, никогда не встречаться и не говорить втайне с Филиппом Уокимом, или я все скажу отцу. И тогда, в то время, когда, быть может, моими стараниями отец сделался бы опять счастлив, ты нанесешь ему страшный удар; он узнает, что его дочь непослушна, обманчива и погубила свое честное имя, имея тайные свидание с сыном того человека, который был причиной его разорение и погибели. Выбирай!

Сказав эти слова, Том подошел к столу, взял большую Библию, открыл ее на первом листе, где были написаны известные читателю слова.

Магги предстоял страшный выбор.