Своими словами он более хотел вызвать Тома на откровенность, чем выразить свое мнение о применимости его предложение. К-несчастию, он этим раздражил свою супругу.

– Отлично, мистер Глег! – злобно сказала она. – Вам легко раздавать мои деньги, хотя вы уверяли меня, что оставите их совершенно в моем распоряжении. Деньги, ведь, мои собственные и часть их мне оставил покойный отец, остальное же все я сама собрала. А теперь вы хотите, чтоб они пошли на выручку чужих вещей, поощряя еще этим людей жить роскошно и выше своих средств. Я должна, поэтому, изменить мою духовную и оставить после своей смерти двумя или тремя тысячами менее чем предполагала – я, которая никогда ничего худого не сделала, которая берегла, как глаз, свои деньги и, к тому же, я, ведь, старшая в семействе! Никогда деньги мои не пойдут на тех, которые имели столько же случая нажиться, но не захотели; они согрешили тем, что все прожили. Вы можете делать, сестра Пулет, что вам угодно, вы можете позволить вашему мужу отнять у вас подаренные деньги, но я не поддамся.

– Фу! как вы горячитесь, сестра! – сказала мистрис Пулет: – я уверена, кровь бросится вам в голову и вам придется ставить рожки. Мне очень жаль Бесси и ее детей; даже по ночам о них думаю… просто спать не могу от нового лекарства. Но мне нечего и думать им что-нибудь сделать, если вы мне не поможете.

– Надо рассудить, – сказал мистер Глег: – не стоит выплатить этот долг и спасти мебель и вещи, когда все же останется весь долг по процессу, которого не заплатить продажею всей земли и всего хозяйства. Это я узнал от адвоката Гора. Лучше нам сберечь деньги и содержать старика, нежели израсходовать их на выкуп мебели, которая его не прокормит. Вы всегда так торопитесь своими замечаниями, Джен, точно я не пони маю, что рассудительно.

– Так говорите ж так, мистер Глег! – заметила его супруга, выразительно кивая ему головой.

Лицо Тома заметно изменилось в продолжение этого разговора; губы его дрожали, но он решился не поддаваться своим чувствам. Он хотел быть человеком. Магги, напротив, после минутного восхищения, возбужденного речью Тома, предалась прежнему чувству негодование. Мистрис Теливер стояла во все это время около Тома, упираясь на его руку так, что некому было остановить Магги. Видя это, она быстро вскочила, выпрямилась и гордо подошла к теткам; глаза у ней горели, как у львицы.

– Зачем вы приехали? – воскликнула она: – зачем вы мешаетесь не в свои дела, браните нас, если вы не хотите ничем помочь нашей бедной матери – вашей сестре? Зачем по-пустому толковать, если вы ее не любите и не хотите для ее спасение дать и безделицы от вашего избытка? Оставьте нас в покое и не приезжайте к нам для того, чтоб бранить отца. Отец был лучше вас всех: он был добр; он бы помог вам, если б вы были в несчастии. Ни Том, ни я, не возьмем ни копейки от вас, если вы не хотите помочь матери. Ненужно нам ваших денег; мы проживем и без вас!

Магги, выразив весь свой гнев и презрение, остановилась, пристально устремив глаза на теток и дядей, как бы желая показать, что она готова ко всему, не боится никаких последствий. Мистрис Теливер ужасно перепугалась: было что-то зловещее в этой отчаянной выходке, и бедная женщина совершенно растерялась при одной мысли о последствиях. Том был рассержен: по его мнению, подобные речи ни к чему не вели. Тетки от изумления, несколько минут молчали. Наконец, так как в подобных случаях удобнее сделать замечание, чем прямо отвечать, тетка Пулет первая, прервав молчание, – сказала мистрис Теливер:

– Бесси, вы не предчувствуете, сколько вам будет горя от этого ребенка? Ее наглость и неблагодарность превосходят всякое вероятие. Это право ужасно. Она теперь хуже, чем когда-нибудь. Жаль, что я не перестала платить за ее учение.

– Я это всегда говорила, – подхватила мистрис Глег. – Меня ничем не удивишь. Я повторяла годами и годами. Помни, сестра, из этого ребенка ничего не выйдет хорошего; в нем нет ни капли нашей крови. Что же касается до ее учения, то я всегда говорила, что напрасно ее столькому учат. Я имела основательные причины, когда отказалась платить за нее в школу.

– Ну, довольно терять время на болтовню, – заметил мистер Глег: – давайте, наконец, и дело делать. Том, достаньте перо и чернила…

Пока мистер Глег говорил, мимо окна гостиной промелькнула какая-то высокая фигура.

– Вот и мистрис Мосс! – сказала мистрис Теливер: – вероятно, она узнала о нашем несчастии, и с этими словами она пошла отворить дверь новой гостье. Магги поспешно за нею последовала.

– Это счастливо, – сказала мистрис Глег: – мы можем теперь сговориться, что надо купить. Кажется, справедливо, чтоб и она помогла: ведь он ей брат.

Мистрис Мосс была очень расстроена; она и не заметила, что мистрис Теливер потащила ее прямо в гостиную. Последней же и в голову не пришло, что далеко нелюбезно тащить прямо гостью в гостиную, где было столько народу, особенно при такой грустной встрече. Высокая, черноволосая, худая, мистрис Мосс представляла резкий контраст с сестрами Додсон. Платье на ней было смято, шаль беспорядочно накинута – словом, весь ее наряд выражал совершенное невнимание – ясный признак неподдельного горя. Магги повисла у ней на руке. Мистрис Мосс, как бы не узнавая никого, прямо подошла к Тому и, взяв его за руку, – воскликнула:

– Бедные дети! вам нечего обо мне думать: плохая я вам тетка, я принадлежу к тем людям, которые все берут и ничего не дают. Каково моему бедному брату?

– Мистер Тернбуль полагает, что ему лучше, – сказала Магги. – Присядьте тетя Григи. Не сокрушайтесь так, милая тетя.

– Ах, милая моя девочка! ваше несчастье меня душит, говорила мистрис Мосс, позволяя Магги посадить себя на диван, но как бы не замечая никого другого. – У нас 300 фунтов братниных денег. Теперь они ему нужны и все вы, бедные, в них нуждаетесь. Нам нечем выплатить их, хоть продавай все с молотка… а дети наши… у меня их восьмеро, меньшой еще и не говорит. Но я чувствую, что мы воры. Кто же мог подумать, что бедный брат… Слезы заглушили слова бедной женщины.

– 300 фунтов, Боже мой! – воскликнула мистрис Теливер. Она не знала, какую сумму ее муж дал взаймы сестре, и потому теперь чувствовала себя оскорбленной, как жена, услышав от чужой неизвестные подробности о действиях мужа.

– Вот сумасшествие! – сказала мистрис Глег: – семейный человек и так раздавать деньги! Да он не имел на это и права. Верно еще без всякого обеспечение.

Слова мистрис Глег обратили на себя внимание мистрис Мосс; она поспешно воскликнула:

– Как же, обеспечение было. Муж мой дал заемное письмо. Мы не такие люди, чтоб обворовать братниных детей; мы полагали заплатить, чуть поправятся наши обстоятельства.

– Но теперь не может ли ваш муж где-нибудь занять денег, тихо, – сказал мистер Глег. – Какое счастье для семейства Теливера, если б он не был объявлен банкротом! Ваш муж имеет хорошее обзаведение и потому, мне кажется, мог бы занять денег, хотя, поверьте мне, вас очень жаль, мистрис Мосс.

– О, сэр! вы не знаете, в каком несчастном положении дела моего мужа. Какое у нас хорошее обзаведение? Ферма наша во всем нуждается; мы продали весь овес и все же еще не выплатили ренты… Мы бы с радостью сделали, что должно. Я охотно буду работать хоть до полуночи, если это принесет пользу… но у нас дети… четверо из них еще такие маленькие…

– Не плачьте, тетя, не сокрушайтесь так, шептала Магги, все еще держа руку мистрис Мосс.

– Мистер Теливер вам вдруг дал все деньги? – спросила мистрис Теливер, все еще обдумывая, как это могли делаться дела без ее ведома.

– Нет, в два раза, – отвечала мистрис Мосс, стараясь удержать слезы. – В последний раз он дал деньги, четыре года назад, после моей опасной болезни, когда дела у нас были так расстроены… Тогда был дан и новый вексель. Всю мою жизнь, как болезнями, так и постоянными неудачами, я только была всем в тягость.

– Да, мистрис Мосс, – сказала решительно мистрис Глег: – все в вашем семействе ужасно несчастны, тем более жаль бедную сестру.