Магги выслушала его с дрожавшими губами; она только была в состоянии произнести едва внятное:

– Благодарю вас; я вам буду очень благодарна.

И пошла домой под проливным дождем и с отчаянием в сердце. Итак, ей суждено быть одинокою скиталицею; ей суждено увидеть новые лица, которые будут с удивлением смотреть на нее, потому что жизнь ей будет в тягость; ей суждено начать новую жизнь, стараться расшевелить себя, принимать новые впечатление, тогда как ее гнетет смертельная тоска. Неужели для однажды павших нет ни семейного крова, ни помощи от других? Неужели даже те, которые чувствуют к ним сострадание, должны заглушать в себе это чувство? Но ей ли можно жаловаться? Ей ли отказываться от этого испытание, представляющего единственную возможность облегчить груз, тяготеющий над другими страдальцами, и тем сделать свое порочное увлечение источником чистейшей любви, лишенной всякого эгоистического чувства? Весь следующий день она. провела в своей одинокой комнате, думая о будущем и стараясь превозмочь, себя, и успокоиться, ибо какого спокойствия могла достигнуть Магги без борьбы?

На третий день, тот самый день, который только что кончился, пришло письмо, которое лежало пред нею на столе.

Письмо это было от Стивена. Он уже возвратился из Голландии; он был в Медфорде, без ведома своих друзей и написал ей оттуда, вложив письмо в письмо к другу, в котором он был уверен. С начала до конца оно состояло из страстных упреков, воззваний против безрассудства жертвовать собою тому превратному понятию о справедливости, которое побудило ее разрушить, все его надежды ради пустой идеи, а не, действительного блага, его надежды – его, которого она любила и который любит ее тою всепожирающею страстью, которую, человек способен питать к женщине только однажды в жизни.

«Мне пишут, что вы выходите, замуж, за Кенна. Как будто я поверю этому! Они, пожалуй, и вам рассказывают такие же басни обо мне. Быть может, они вам, говорят, что я поехал путешествовать. Мое тело действительно куда-то таскали, но мыслию я не удалялся из того ужасного места, где, вы покинули меня, где, я очнулся от бесчувственности, в которую погрузила меня бессильная ярость, чтоб только узнать, что вас уже не было… Магги! чьи муки могут сравниться с моими? Чьи чувства оскорблены более моих? Кто, кроме меня, встречал этот взгляд любви, который выжег свой образ так глубоко в моем сердце, что уже другому в нем нет места? Магги! Призовите меня к себе, призовите меня к жизни и добру! Я чужд того и другого. Я не имею побуждений; мне все постыло. Два месяца еще более укоренили во мне убеждение, что без вас я не могу существовать: Напишите одно словечко, скажите «приезжай!» – чрез два дня я буду с вами, Магги. Или вы забыли, что такое значит быть вместе, видеть, слышать друг друга?»

Когда Магги: в первый раз прочла эта письмо, она почувствовала, будто настоящее искушение еще только начиналось. При входе в темную, холодную пещеру мы еще довольно храбро удаляемся от теплого, ясного света; но совсем иначе думаем мы, когда, пройдя значительное пространство в сырой и мрачной мгле, измученные и утомленные, видим отверстие, приглашающее выйти на живительный свет дня. Естественное движение освободиться от гнетущей нас боли так сильно, что все другие побуждение забываются, пока боль не прекратится.

В продолжение многих часов Магги чувствовала, что ее борьба была тщетна. Всякая мысль изглаживалась пред образом Стивена, ожидавшего одного слова, которое бы призвало его к ней. Она не читала письма, она слышала слова из уст самого Стивена, и этот голос потрясал ее своим прежним обаянием. Весь день пред этим ей представлялись образы грустного будущего; полного жгучего раскаяние и сожаление; она мечтала только об уповании, которое подало бы ей; силы перенести эту муку. Но вот, совсем вблизи, почти в ее власти, как бы навязываясь само от себя, пред ней раскрывалось другое будущее в котором страдание и лишение должны были замениться, беспечностью и блаженством в объятиях любви! И все же: не в этом обещании радостей вместо горя состояло для Магги главное искушение – нет! Страдальческий тон Стивена, его сомнение в справедливости принятых ею решений – вот что поколебало ее, и даже, заставило схватит перо и клочок бумаги и написать это одно слово: «приезжай».

Но вслед за этим решительным действием ею овладело сомнение; она готова была отступиться, отшатнуться от него; сознание, что оно противоречило ее решимости, в более ясные минуты самообладания, терзало ee. Нет, ей надобно ждать, надобно молиться, и тот, внутренний свет, который покинул ее; возвратится к ней, а она снова почувствует, что чувствовала прежде, когда имела довольно сил, чтоб, победить страдание – самую любовь; она почувствует, что чувствовала при свидании с Люси, что чувствовала, читая письмо Филиппа, потрясшее в ней все нити, связывавшие ее с мирным прошедшим.

Долго еще сидела она, погруженная в какое-то бесчувственное состояние, не чувствуя, побуждений изменить своего положение, не имея сил молиться, ожидая, тот духовный свет, который – она была уверена – возвратится к ней. Он действительно, возвратился с теми воспоминаниями, которых никакие страсти не могут надолго подавить; все отдаленное прошедшее воскресло пред нею, а с ним воскресли и источники самоотверженного сострадание и привязанности, верности и твердой решимости. Слова, вписанные спокойною рукою в старой маленькой книжке, которую она, давно знала наизусть, сорвались, даже с ее уст, в глухом шепоте, – заглушенном еще шумом дождя и ревом ветра: «я приняла крест, я приняла его, от Твоей руки; я буду нести, его до смерти, так как Ты возложил его, на меня».

Но вскоре к ее устам притекли и другие слова; только они разрешились рыданиями: «прости меня, Стивен! Это пройдет, ты возвратишься к ней».

Она взяла письмо, зажгла его у свечи и, бросив на очаг, оставила медленно догорать. Завтра она напишет ему, последнее прощальное письмо.

«Я перенесу это, перенесу до смерти… Но скоро ли придет эта смерть? Я еще так молода, полна здоровья. Достанет, ли мне сил и терпение, или мне суждено снова бороться, снова падать и терзаться раскаянием? Есть ли в жизни муки, которых я еще не перенесла?» И с этим воплем отчаяние Магги, упала на колени, перед столом и спрятала свое страдальческое лицо. Ее душа возвысилась к вечному милосердию, которое – она знала – никогда ее не покинет. Без сомнения, эти минуты сознание своей безнадежности были для нее важным страшным уроком; она узнала, постигла тайну человеческой любви и терпение в страданиях, тайну, непостижимую для тех, кто не заблуждался и не падал.

«О, боже! если мне суждено жить долго, то дай мне жить для того, чтоб благословлять и помогать…»

В это мгновение она почувствовала, что внезапный холод обнял ее ноги и колени. Она вскочила; вода стояла на полу; ручейком вытекая из-под двери сеней. Она ни на минуту не растерялась; она знала, что это было наводнение. Казалось, за страшною тревогою последних двенадцати часов ею овладело полное спокойствие. Не проронив ни малейшего крика, она поспешила со свечою наверх в спальню Боба Дженина. Дверь была открыта настежь; она вошла и тронула его за плечо.

– Боб, наводнение! оно уже в дому. Поспешим захватить лодки.

Она зажгла его свечу, и покуда его бедная жена, схватив на руки ребенка, принялась вопить, поспешила вниз, чтоб посмотреть быстро ли прибывает вода. При входе в комнату была ступенька; она увидела, что вода стояла уже в уровень с нею. В то самое время, как она подходила к двери, что-то с ужасным треском ударилось в окно; стекла и старая рама разлетелись в дребезги и вода хлынула в комнату.

– Это лодки! – закричала Магги. – Боб, иди скорее, чтоб нам удержать их!

И, не задумавшись ни на минуту, она вошла в воду, которая быстро прибывала и была уже ей по колено. При тусклом свете оставшейся на лестнице свечи, добралась она до окна и влезла в лодку, нос которой уже торчал в комнате. Боб не медлил и тотчас же явился босиком, но с фонарем в руках.