Только когда пальцы начали неметь, Елизавета поняла, что всё это время сжимала записку слишком сильно.

Значит, княгиня действительно оставила след. И этот след вёл сюда. Не к кому-то абстрактному, не к дому, не к роду Воронцовых — к аптеке на Гороховой. К месту, где уже побывал кто-то с угрозой. К месту, где теперь жила она.

Елизавета подняла глаза на тёмные шкафы, на ряды банок и флаконов, на дверь, за которой был пустой ночной Петербург.

Её звали чужим именем. Но опасность, судя по всему, уже шла за ней настоящей.

Записка княгини лежала на столе, и от неё исходила не бумажная хрупкость, а почти физическое давление, как будто несколько слов могли менять вес воздуха в комнате.

Елизавета перечитала их ещё раз, хотя смысл не становился яснее.

«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».

И ниже, обрывком, точно оборванным на полуслове не рукой, а судьбой:

«Лизе доверять можно, но…»

Вот это «но» было страшнее всей остальной фразы. Оно ставило под сомнение не только покойную княгиню, но и ту женщину, в чьём теле Елизавета теперь жила. До этой минуты чужая личность ощущалась как пустой футляр, неудобный, опасный, но всё-таки нейтральный. Теперь стало ясно: Лиза Воронцова была не просто хозяйкой аптеки. Вокруг неё уже существовала сеть тайн, обещаний, недоговорённостей и, возможно, предательств.

Елизавета аккуратно сложила письмо и спрятала его туда же, куда убрала угрозу, — во внутренний карман старого шерстяного платья. Оставлять обе бумаги на виду было бы глупо. Слишком многое в этой аптеке происходило без её ведома. Слишком легко здесь проникали чужие руки.

Спать всё равно было невозможно.

Она подбросила в печь ещё два полена, поставила на железное кольцо чайник и вернулась в торговый зал уже не как растерянная женщина, которую выбросило в чужой век, а как человек, вынужденный срочно принимать хозяйство, о котором не просил. Когда страх некуда девать, его иногда удобнее превращать в работу. Аптека, по крайней мере, подчинялась логике. В отличие от судьбы.

Лампа освещала стойку, ряды банок и ближние шкафы; дальние углы тонули в полумраке. На первый взгляд всё выглядело прилично. Не роскошно, но и не запущенно до разорения. На второй — слишком многое стояло не на своих местах. Не грубо, не так, чтобы бросалось в глаза постороннему, а тем особым образом, который заметен только человеку, привыкшему работать руками и памятью одновременно. На полке для корней одна банка была развёрнута этикеткой внутрь, хотя брать её так неудобно. Весы оставлены с неубранной чашкой. На столике у стены обрывок сургучной ленты. Кто-то хозяйничал здесь без должного почтения к порядку — либо давно, либо совсем недавно.

Елизавета взяла лампу и принялась за систематический осмотр.

За дубовой стойкой обнаружились книги учёта, рецептурные тетради, несколько ящиков с накладными, запасы стекла, сургуч, коробки для порошков, остатки упаковочной бумаги. В одном шкафчике лежали аккуратно скрученные в рулоны высушенные травы и корни, в другом — пузырьки с готовыми составами. Она инстинктивно перебирала их так, как делала это у себя в аптеке после недобросовестной сменщицы: проверяя сроки, целостность, подписи, логику расположения. Сроков, конечно, здесь не писали привычным ей образом, зато почерки, даты, пометки и количество расхода говорили не хуже современных программ учёта.

К утру у неё начала складываться первая, грубая картина.

Дело держалось не на процветании, а на упрямстве. Аптека жила, обслуживала округу, сохраняла уважение старых клиентов, но деньги уходили быстрее, чем приходили. В нескольких накладных стояли пометы красными чернилами: «уплатить до Рождества», «последнее напоминание», «без отсрочки». По двум поставщикам сроки уже вышли. На отдельном листе, поджатом каменной чернильницей, значился долг за дрова. Ещё один — за аренду склада во дворе. Бумаги были сложены аккуратно, почти педантично, но именно эта аккуратность и выдавала тревогу: Лиза Воронцова считала каждую копейку.

Значит, аптеку вёл не избалованный человек. И уж точно не ленивая барышня, как мог бы решить кто-нибудь со стороны.

Елизавета села, растирая озябшие пальцы. Горячая вода в чайнике уже закипела. Она залила ею кружку с сушёной мятой и смотрела, как тонкие листья медленно оседают на дно. Тишина стала другой — не глухой, как в начале ночи, а настороженной. Дом словно привыкал к ней, а она — к нему.

С первым глотком пришла усталость, почти болезненная. В теле Лизы ещё оставался холод Мойки, и он не уходил до конца, сколько ни сиди у огня. Разум же, наоборот, разгорался.

Княгиня. Аптека. Долги. Записка. Угроза. И это загадочное «Лизе доверять можно, но…»

Слишком много нитей, ни одна не дотянута.

Елизавета отставила кружку и снова взялась за бумаги, теперь уже внимательнее. Почерк Воронцовой она начинала узнавать: чёткий, немного резкий, без лишних завитков. Им были сделаны рабочие пометы в книге продаж, короткие замечания на полях, перечни заказов. И вот тут среди обычных записей обнаружилось то, что заставило её выпрямиться.

Некоторые строки были написаны не по-русски и не по-латыни. Вернее, латынь там присутствовала, но вывернутая, смешанная с сокращениями, цифрами и неясными значками. Сначала ей показалось, что это просто способ экономить место. Потом она увидела повторяющиеся символы, не имевшие отношения к рецептуре, и поняла: это шифр.

Он встречался не везде. Только в отдельных пометах к заказам, главным образом дорогим и частным. Обычным покупателям — вдовам с кашлем, чиновникам с желудком, детям с жаром — шифр не полагался. А вот несколько фамилий из благородных семей сопровождались короткими, закрытыми записями, смысл которых пока оставался глухим.

Оболенские были среди них.

Елизавета перелистнула страницу назад, потом вперёд. Да, не ошибка. Княгиня Оболенская фигурировала неоднократно. Не как разовая клиентка, а как постоянная. Против одних дат стояло обычное наименование укрепляющих капель, против других — тот самый шифр. В двух местах рядом были проставлены суммы, гораздо выше прочих.

Она невольно нахмурилась.

Что могло стоить так дорого в аптеке, не будучи при этом официально отражённым? Не что-то запрещённое — об этом она себе запретила даже думать. Нет. Скорее составы, приготовленные индивидуально, редкое сырьё, необычные пропорции, тайные назначения, о которых не следовало знать посторонним. Частные болезни, женские слабости, сердечные средства, снадобья от припадков, укрепляющие смеси — список возможностей был широк. Но зачем шифр, если дело всего лишь в деликатности?

Она вновь просмотрела графы и заметила, что последние заказы княгини шли чаще обычного. Интервалы между ними сокращались. А за три дня до смерти стояла особенно короткая, нарочито сжатая помета, словно Воронцова торопилась. Ниже — ничего. Пустота.

Елизавета долго смотрела на этот пробел, испытывая почти физическое раздражение от собственной слепоты. Ключ был перед глазами, но пока не давался.

Под утро она всё-таки уснула — не на кровати, а прямо за столом, положив голову на согнутую руку. Разбудил её настойчивый стук в дверь и запах дыма из печи, который успел стать привычным.

За окнами едва серело. Петербург просыпался медленно и угрюмо; снег лежал плотным слоем на подоконнике, стекло затянулось узором. Елизавета выпрямилась, чувствуя, как ломит шею, и сразу вспомнила всё. На мгновение ей показалось, что можно закрыть глаза и вернуться в обычную жизнь — к телефонным звонкам, поставкам, очередям и скучной, безопасной усталости. Но холод в комнате, тяжесть юбки и старая мебель не оставляли места самообману.

Стук повторился.

— Иду, — сказала она, прежде чем подумала, что её могут знать по голосу.

На пороге стоял мальчишка лет двенадцати в огромной шапке и с красным от мороза лицом.

— Я от Якова Матвеевича, — выпалил он. — Спросить, живы ли.