Если её ответ и показался дерзким, он этого не показал. Только взгляд его на мгновение стал острее.

— Мою тётку, княгиню Оболенскую, вы знали? — спросил он.

Тётку. Не мать, не жену. Уже полезно.

Елизавета сделала ту крошечную паузу, за которую можно выдать растерянность за последствия перенесённого потрясения.

— Я поставляла ей некоторые средства по рецептам.

— Только по рецептам?

Вопрос был задан слишком быстро.

— Я не имею привычки отпускать препараты иначе.

Лёгкий огонёк мелькнул в его глазах — то ли раздражение, то ли одобрение. Прежде чем он успел продолжить, из соседней комнаты раздался приглушённый вскрик женщины. Пожилая дама у окна всхлипнула громче и отвернулась к платку.

— Доктор считает, что причиной был сердечный приступ, — сказал князь, не сводя с Елизаветы глаз. — Но перед смертью тётка пожелала видеть именно вас. Не успела. Это меня не устраивает.

Елизавета почувствовала, как внутри всё собирается в тугой узел.

— Вы хотите, чтобы я осмотрела её сейчас?

Он чуть заметно помедлил.

— Хочу, чтобы вы сказали мне, замечали ли раньше что-либо странное в её состоянии.

Умный ход. Он не сказал прямо «я подозреваю убийство», но уже выдал, что версия с сердцем не удовлетворяет его самого. Значит, либо был слишком наблюдателен, либо слишком заинтересован.

— Если княгиня мертва, — осторожно сказала Елизавета, — говорить о странностях лучше после осмотра.

Пожилая дама у окна резко подняла голову:

— Это неприлично!

Но князь даже не повернулся к ней.

— Проведите, — велел он слуге, который возник у двери так тихо, будто стоял там давно.

Елизавета прошла в соседнюю комнату одна.

Спальня княгини была велика, но сейчас казалась тесной из-за тяжёлого воздуха. Здесь пахло воском, лавандой, жжёным углём и чем-то ещё — знакомым, опасным, почти приторным. На высокой кровати под белым покрывалом лежала женщина лет шестидесяти. Черты лица у неё были тонкими, сухими, умными; даже смерть не смогла стереть с них привычку распоряжаться людьми и судьбами. Волосы серебрились у висков. На шее темнела нитка жемчуга.

Елизавета подошла ближе.

В такие минуты её прежняя работа возвращалась без остатка: не как место за кассой, не как бесконечные накладные и уставший позвоночник, а как способность видеть. Не просто смотреть — замечать. Сравнивать. Исключать.

На тумбочке у кровати стоял фарфоровый кофейный прибор, крошечная рюмка с остатком прозрачной жидкости и серебряная ложечка. Рядом лежал кружевной платок, смятый так, словно им пытались зажать рот.

Елизавета наклонилась к лицу покойной.

Кожа была бледной, с синеватым оттенком вокруг губ. На губах — едва заметный след буроватого настоя, почти стёртый, если бы не профессиональный взгляд. Ноздри слегка расширены. На пальцах правой руки — напряжение, будто перед смертью княгиня пыталась схватиться за воздух или ткань.

Сердечный приступ? Возможно. Только слишком уж много здесь было мелочей, которые не хотели складываться в естественную картину.

Елизавета осторожно взяла серебряную ложечку и поднесла к свету. У края, почти невидимо, поблёскивала засохшая плёнка. Она принюхалась.

Тот самый запах.

Сладковатый. Тонкий. С коварной мягкостью, за которой часто скрывается действие куда опаснее, чем у грубых ядов.

Она медленно выпрямилась.

Теперь сомнений почти не осталось.

Княгиня умерла не сама.

— Ну? — раздался от двери голос князя.

Он вошёл бесшумно. Видимо, не выдержал ожидания.

Елизавета повернулась к нему. В свете свечей его лицо стало ещё жёстче. Этот человек привык слышать неприятную правду, но не привык ждать её от посторонних.

— Я не стану утверждать без дальнейшей проверки, — сказала она тихо, — но это не похоже на обычный сердечный приступ.

Он не шелохнулся.

— Что именно вы видите?

— Следы настоя на губах. Остаток вещества на ложке. И запах. Слишком характерный, чтобы быть случайностью.

— Какого вещества?

Она посмотрела на ложку ещё раз. Отвечать сразу не хотелось. Не потому, что она сомневалась, а потому, что в комнате явно были лишние уши. Где-то в доме плакали, шептались, ходили слуги, и если в этом особняке смерть княгини кого-то устраивала, произнесённое вслух слово могло обернуться уже её бедой.

— Мне нужна уверенность, — ответила Елизавета. — И желательно образцы из аптеки.

Князь понял больше, чем она сказала. Это было видно по тому, как изменился его взгляд: холод не ушёл, но теперь в нём появилось внимание равного хищника, заметившего не просто свидетельницу, а человека, который может быть полезен.

— Вы полагаете, тётку отравили.

— Я полагаю, что умерла она не так, как вам сообщили.

Он ещё секунду смотрел на неё, потом коротко кивнул.

— Об этом никто не узнает, пока я не решу иначе.

— Если это убийство, — сказала Елизавета, — уже знает тот, кто его совершил.

Впервые за весь разговор в его лице проступило нечто похожее на живую реакцию. Не удивление — скорее резкое признание очевидного, которое он и сам уже чувствовал, но не хотел формулировать.

— Возвращайтесь домой, — сказал он. — Завтра я пришлю за вами.

Елизавета не двинулась.

— Княгиня перед смертью звала меня. Вы сами так сказали. По какой причине?

— Если бы я это знал, вы бы здесь не стояли.

Ответ был честнее, чем следовало ожидать.

Она перевела взгляд на покойную. На тумбочке возле кофейника лежала небольшая книжечка в бархатной обложке. Записная? Молитвенник? Рука княгини почти касалась её кончиками пальцев. Но прежде чем Елизавета успела рассмотреть, в комнату снова вошла пожилая дама и разразилась такими громкими рыданиями, что ей пришлось отступить.

Через несколько минут она уже шла обратно в аптеку, одна. Князь не предложил экипаж — то ли не счёл нужным, то ли хотел, чтобы её присутствие в доме осталось как можно менее заметным. Впрочем, холодный воздух даже помогал думать.

Итак. Она — в чужом теле, в чужом времени, в чужой жизни. Её, возможно, пытались утопить или заткнуть навсегда. В доме княгини — смерть, похожая на отравление. Кто-то уже пришёл в аптеку с угрозой. И почему-то именно Лиза Воронцова была нужна покойной перед последним вздохом.

Когда Елизавета вернулась, город почти затих. Аптека встретила её тем же сухим полумраком и теплом печи, которое едва успело накопиться. Она заперла дверь на оба оборота, поставила лампу на стойку и только тогда заметила, как страшно устала.

Надо было хотя бы снять сапоги и лечь на час. Но мысль о записке с угрозой не давала покоя. А ещё — о том бархатном блокноте у кровати княгини, до которого она не успела дотянуться. И о том, почему женщина, стоявшая одной ногой в смерти, хотела видеть именно аптекаршу.

Елизавета села за стол в маленькой комнате за лавкой. На столе лежали счёты, резак для бумаги, тетрадь с аккуратными записями и жестяная коробка для писем. Движимая скорее инстинктом, чем надеждой, она открыла верхний ящик.

Там были счета, рецепты, несколько монет, перчатка без пары, ключ на тёмной ленте и свернутый платок. Ничего необычного. Во втором — старые накладные, сургуч, пустые конверты. В третьем ящике что-то мешало выдвинуть его до конца. Елизавета потянула сильнее, и ящик подался рывком.

На дне, под стопкой чистой бумаги, лежал маленький плоский медальон. А под ним — сложенный лист, гораздо плотнее обычной записки.

Она развернула его.

Почерк был женский, уверенный, с тем нажимом, который бывает у людей, привыкших, что их слова исполняют.

Елизавета прочла первую строку — и кровь словно стала тяжелее.

«Если я умру, ищите в аптеке на Гороховой».

Ниже шёл обрывок фразы, будто письмо не успели дописать:

«Лизе доверять можно, но…»

На этом текст обрывался.

Она долго смотрела на бумагу, не чувствуя, как за окном снова усиливается снег. Потом медленно перевернула лист — вдруг там есть продолжение. На обороте ничего не было.