Она уже собиралась встать за водой, когда из лавки донёсся звук.

Тихий. Почти неслышный. Не стук, а скорее тонкое дребезжание стекла.

Елизавета замерла.

Снова.

В аптеке кто-то был.

Тело среагировало раньше мысли: она поднялась с кровати бесшумно, огляделась и схватила первое, что попалось под руку, — тяжёлый латунный подсвечник. Сердце забилось так, что отдавало в висках. Печь дышала слабым жаром, за занавеской дрожал полумрак, и в этом полумраке любой шорох казался шагом.

Она раздвинула ткань совсем чуть-чуть.

В аптечной зале никого не было.

Лампа на стойке горела ровно. Шкафы стояли неподвижно. Только у дальней полки — там, где были выставлены стеклянные банки с сухими травами, — качался на нитке небольшой бумажный ярлык, словно его задели мимоходом.

Елизавета не сразу решилась выйти. Несколько секунд она вслушивалась, различая лишь собственное дыхание. Потом сделала шаг, другой. Половица отозвалась тихим скрипом.

У двери не было следов взлома. Окно со стороны двора оказалось закрытым изнутри. Значит, либо это мышь, либо человек успел уйти раньше, чем она вышла. Второе ей не нравилось.

Она подошла к качающемуся ярлыку и машинально прочла надпись по-латыни. Название растения было знакомым. Рядом на полке стояла банка. Крышка лежала криво.

Кто-то открывал её совсем недавно.

Елизавета осторожно поднесла банку к свету, вдохнула и почти сразу поморщилась. Не потому, что запах был неприятен — напротив, он был слабым, травянистым, с горькой нотой. Но за ним улавливался другой след: тонкий, сладковатый оттенок, который она уже чувствовала, приходя в себя на набережной. Он не принадлежал самому сырью. Это был остаточный запах вещества, которое здесь держать не следовало.

Она поставила банку обратно медленно, обдуманно.

Кто-то что-то искал. Или прятал.

На стойке, почти у самого края, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Раньше его здесь не было — в этом она была уверена. Либо не заметила, либо его подбросили, пока она переодевалась. Елизавета замерла, глядя на лист так, будто он мог укусить.

Потом развернула.

Внутри была всего одна строка, написанная торопливой, но твёрдой рукой:

«Молчите, если хотите жить».

Ни подписи, ни обращения.

Холод пробежал по ней не по спине — это было бы слишком красивым, слишком книжным, — а глубже: как если бы внутри вдруг стало пусто и эта пустота мгновенно наполнилась ледяной водой. Значит, случившееся у Мойки не было случайностью. Кто-то знал, что Лиза Воронцова выжила. Кто-то уже пришёл убедиться, что она одна. И этот кто-то боялся не её, а того, что она может сказать.

Елизавета сложила записку, стараясь не мять бумагу, и спрятала в рукав.

Почти в ту же секунду в дверь постучали.

Она дёрнулась так резко, что подсвечник выскользнул из руки и с глухим звоном ударился о пол. Стук повторился — не настойчивый, но твёрдый. Мужской. Человек по ту сторону двери не собирался уходить.

— Кто там? — спросила она, ненавидя, как хрипло прозвучал её голос.

— Из дома княгини Оболенской, — ответили снаружи. — По делу срочному. Откройте.

Мир словно нарочно не давал ей времени перевести дух.

Елизавета подошла к двери и на секунду задержала ладонь на задвижке. У неё была возможность не открывать. Притвориться спящей, больной, мёртвой — в конце концов. Но если это действительно человек из дома княгини, отказ может стоить ей куда дороже разговора.

Она приоткрыла дверь на ширину ладони.

На пороге стоял молодой лакей в промокшей ливрее, с озябшим красным носом и раздражением во взгляде человека, которого послали в ночь по чужой прихоти. В руках он держал фонарь.

— Вы Лизавета Павловна Воронцова? — спросил он, окидывая её быстрым взглядом.

— Да.

Он явно ожидал увидеть женщину при смерти и потому на миг растерялся.

— Вас требуют в дом княгини. Немедля.

— В такой час?

— Мне приказано не рассуждать.

Это уже само по себе было странно. Княгиня, как ей только что сообщили, умерла. Дом должен быть полон родни, слуг, священника, доктора — но при чём тут аптекарша, да ещё среди ночи?

— Кто требует? — спросила Елизавета.

Лакей запнулся.

— Барыня… то есть… из домашних.

Плохой ответ. Слишком расплывчатый.

— По какому делу?

— Мне того не сказали.

Он говорил правду, но нервничал не из-за холода. Елизавета внимательно посмотрела на него и вдруг заметила на рукаве тёмное пятно, похожее на след от пролитого настоя. Запах, донёсшийся от его одежды, заставил её сердце пропустить удар.

Тот же сладковатый оттенок.

Совсем слабый, но несомненный.

Она открыла дверь чуть шире.

— Подождите.

Вернувшись к стойке, она взяла лампу и на мгновение опёрлась на дерево, собираясь с силами. В голове стремительно складывалось то, что пока ещё нельзя было назвать выводом, но уже нельзя было считать простым совпадением. Речной запах с тем же сладким следом. Открытая банка в аптеке. А теперь — этот след на рукаве лакея из дома мёртвой княгини.

Тело Лизы дрожало от слабости, но разум Елизаветы уже работал в знакомом, жёстком режиме. Кто бы ни умер сегодня в доме Оболенских, это не было обыкновенной сердечной хворью.

— Я иду, — сказала она, вернувшись к двери.

Лакей заметно удивился, будто ожидал слёз, испуга или отказа. Но спорить не стал.

До дома княгини было недалеко, хотя в её нынешнем состоянии путь показался длиннее, чем следовало. Они шли по узким улицам, где снег казался синим в свете фонарей, а окна домов смотрели на прохожих жёлтыми, усталыми глазами. Петербург вокруг был величествен и безжалостен; в нём всё словно напоминало человеку его место — маленькое, хрупкое, легко смываемое водой или чужой волей.

Особняк Оболенских возник из темноты внезапно — огромный, светящийся множеством окон, с колоннами, обледеневшими ступенями и двумя фонарями у подъезда. У ворот стояли экипажи. На крыльце толпились слуги. Даже воздух здесь был другим: не просто холодным, а тревожным, пропитанным тем напряжением, которое бывает в доме, где случилось нечто непоправимое.

Лакей провёл её через боковой вход, по коридору с коврами и картинами, мимо шепчущихся горничных и мужчины в чёрном, у которого лицо было таким усталым, будто он за один вечер постарел на несколько лет. Никто не обратил на неё особого внимания — и это было странно. Аптекарша в мокром, простом платье не вписывалась в этот дом, однако её здесь, по-видимому, ждали.

— Сюда, — бросил лакей и остановился у двустворчатой двери.

Он не открыл ей, словно не хотел быть причастным к тому, что по ту сторону. Елизавета сама нажала на ручку.

Комната была освещена десятком свечей. Тяжёлые портьеры задёрнуты, камин горел неровно, будто даже огонь здесь нервничал. На кушетке у окна сидела пожилая дама в траурном чепце и беззвучно плакала. Возле камина, спиной к залу, стоял высокий мужчина в тёмном сюртуке; он обернулся на звук двери, и Елизавета невольно замедлила шаг.

Лицо у него было резкое, породистое, с тем напряжением, которое не имеет ничего общего с мягкой скорбью. Лет тридцать пять, не больше. Тёмные волосы, внимательный взгляд, холодная сдержанность человека, привыкшего, что ему говорят правду или за неё расплачиваются. В его глазах не было растерянности — только усталость и что-то ещё, более опасное: подозрение.

Вероятно, это и был князь Алексей Оболенский.

— Наконец, — сказал он.

Голос оказался ровным и негромким. От него не хотелось спорить.

— Вы посылали за мной? — спросила Елизавета.

— Я.

Он подошёл ближе. Никакого траурного театра, никаких лишних слов. Он окинул её взглядом с головы до ног — мокрые волосы, бледность, следы недавней слабости — и слегка нахмурился.

— Мне сказали, вас едва не утопило.

— Меня вытащили из воды.

— И всё же вы пришли.

— Вы прислали человека с пометкой «срочно». Обычно это не располагает к отказу.