— А вас?

— Меня — нет. Но могут сделать удобным наследником.

Он произнёс это так спокойно, что Елизавета на секунду перестала дышать.

Вот оно. То, что до сих пор стояло за его холодом. Он не только искал убийцу. Он сам уже находился под прицелом подозрения, пусть пока и невысказанного.

— Вы выиграли от смерти княгини? — спросила она.

Вопрос был грубее, чем дозволял приличный разговор. Но он не моргнул.

— Возможно. Именно поэтому мне нужен настоящий убийца, а не удобная версия.

— И вы ждёте, что я поверю вам на слово?

— Нет. Я жду, что вы будете достаточно умны, чтобы не верить никому на слово, включая меня.

Экипаж тронулся. Флакон лежал у неё на коленях, завёрнутый в бумагу. Она чувствовала его форму даже через ткань перчаток.

— Мне нужно проверить след, — сказала Елизавета. — Не обещаю точного ответа сразу, но я смогу понять хотя бы класс состава.

— В аптеке?

— Да.

— Одной вам нельзя.

— Вы собираетесь поселиться у меня за ширмой?

Он впервые за всё время по-настоящему усмехнулся. Очень коротко. Почти незаметно. Но от этого его лицо неожиданно утратило часть жёсткости, и именно это оказалось опаснее любой сухой любезности.

— Нет, — сказал он. — Я просто пришлю человека у двери.

— Из ваших?

— Из тех, кому пока доверяю.

— С каждым часом это звучит всё менее убедительно.

— Для меня тоже.

Они замолчали. За окнами проплывал Петербург — зимний, строгий, равнодушный к частным трагедиям. Елизавета смотрела на серые фасады и вдруг ясно поняла, что её больше не мучает главный ужас первых часов: невыносимая невозможность происходящего. На его месте возникла другая, более опасная ясность. Она уже не просто выживала в чужом времени. Она начала в нём действовать.

Экипаж остановился у аптеки.

Но едва князь открыл дверцу и первым вышел на мостовую, как выражение его лица изменилось. Не резко — слишком он был сдержан для резких перемен, — но достаточно, чтобы Елизавета сразу насторожилась.

У дверей её лавки стоял человек в форменном пальто городской полиции.

И держал в руках знакомую тетрадь с частными заказами.

Полицейский держал тетрадь так, будто это была не украденная улика, а вполне заурядная находка — забытая покупателем шляпная коробка или кошелёк, обнаруженный на мостовой. Именно эта будничность встревожила Елизавету сильнее самого появления форменного пальто у дверей аптеки.

Она вышла из экипажа, чувствуя, как под подошвами скрипит снег, а под рёбрами неприятно тесно. Князь оказался рядом почти сразу, не спеша и не заслоняя её собой, но так, что становилось ясно: разговор он намерен слышать целиком.

Полицейский, мужчина лет сорока с обветренным лицом и светлыми усами, кивнул сперва Оболенскому, потом Елизавете.

— Сударыня Воронцова?

— Да.

— Эта книга найдена нынче утром у забора, за двором вашего дома. Мальчишка дворницкий подобрал и отнёс городовому. Поскольку внутри есть имя вашей лавки, велено спросить: не ваше ли?

Елизавета смотрела на тетрадь и не сразу позволила себе взять её. Обложка была та же. Потёртая. С синеватым уголком. Но кто-то пролистал её без всякой осторожности: страницы чуть топорщились, а тесьма, которой Лиза когда-то перевязывала книгу, исчезла.

— Моё, — сказала она.

— Потеряли?

— Украли ночью.

Полицейский чуть прищурился.

— А почему не заявили?

Очень правильный вопрос. Настолько правильный, что за ним сразу начиналась опасность.

— Потому что только сегодня вернулась с утра пораньше и обнаружила следы взлома, — ответила она, не моргнув. — До того у меня были куда более неотложные обстоятельства.

Он перевёл взгляд на разбитое окно, затем на князя.

— Ваше сиятельство, стало быть, можете подтвердить, что сударыня была занята не пустяками?

— Могу, — сказал Алексей Оболенский. — Более того, с этой минуты всё, что касается Лизаветы Павловны Воронцовой и её участия в делах моей покойной тётки, касается и меня лично.

Полицейский услышал в этом не столько покровительство, сколько предел допустимого. Но человек он, по-видимому, был не глупый.

— Ясно, — сказал он. — В таком случае передам, что вещь возвращена владельцу. Однако, сударыня, о взломе всё же надобно составить бумагу.

— Составлю.

— Сегодня.

— Сегодня.

Он отдал тетрадь. Елизавета взяла её обеими руками. Бумага оказалась холодной, будто пролежала не во дворе, а в снегу гораздо дольше. На нижнем краю обложки темнело узкое пятно, похожее на след сырой перчатки.

— Ещё одно, — сказал полицейский, прежде чем уйти. — Утром у ворот вашего двора видели экипаж без герба. Чёрный. Кучер в сером армяке. Не ваш?

— Нет, — ответила Елизавета.

— И не мой, — добавил князь.

Полицейский кивнул, будто иного ответа не ожидал, коснулся козырька и ушёл, оставив после себя снежные следы и отчётливое ощущение, что случайной его явку назвать уже нельзя.

Когда дверь аптеки за ними закрылась, Елизавета положила тетрадь на стойку и не сразу решилась её открыть.

— Слишком легко вернули, — сказала она.

— Значит, хотели, чтобы её нашли.

— Или чтобы я поверила, будто мне её милостиво вернули.

Князь снял перчатки и провёл пальцами по переплёту. Не взяв тетрадь себе, не нарушив её права хозяйки — всего лишь проверяя.

— Если книгу пролистали, они могли забрать нужные страницы.

— Или подложить новые.

Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.

— Именно это я и собирался сказать.

Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом — пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.

— Оболенская, — тихо сказала она. — Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.

— Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.

— Или нашли слишком много и испугались.

Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.

Она развернула её.

Почерк был незнакомый — не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.

«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».

Ни подписи. Ни обращения.

Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.

— Это подложили, — сказал князь.

— Необязательно.

— Вы так уверены?

— Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.

— У неё, — повторил он. — У кого? У моей тётки? У Лизы?

Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.

Елизавета сложила полоску и убрала в карман.

— В спальне не у Лизы, — сказала она. — Здесь не сказали бы «у неё». Здесь бы написали проще. Значит, речь о женщине, чья спальня очевидна тому, кто пишет. О княгине.

Алексей ничего не ответил сразу. Только чуть заметно кивнул — не в знак согласия, а скорее в знак того, что аргумент принят и будет проверен.

— Вас снова вызовут в дом, — сказал он.

— Или не вызовут вовсе, а вышвырнут при входе.

— В доме сейчас слишком много людей, которые желают говорить от имени покойной и слишком мало тех, кто понимает, что происходит. Если я приведу вас сам, вышвырнуть будет труднее.

Елизавета посмотрела на него пристальнее.

— Вы хотите привести меня как кого? Аптекаршу? Свидетельницу? Или женщину, которую удобно запугать и заставить отдать всё найденное?